После ужина Лейла ушла спать и поцеловала меня на ночь. Я остался с Надей в гостиной, которая служила также и библиотекой. Надя подошла к книжным полкам и достала очень потертую папку. Она подала мне фолиант и уселась напротив, наблюдая за мной. Я улыбкой поблагодарил ее за нежный прием и ее любезность и осторожно раскрыл папку.
На листках хорошей, качественной бумаги со старинным оттиском Главного управления османских железных дорог кто-то писал хорошим почерком по-французски. Прочтя лишь первые фразы, я сразу узнал, что это было именно то, что я столько времени искал.
В те годы я был слишком молод, чтобы иметь свое мнение, но мой дядя Ибрагим-паша хорошо знал, что надо делать. В конце концов меня направили во Францию, потому что он (а без всяких сомнений, именно он был главой всей семьи) решил, что за железными дорогами — будущее.
Так, в 1875 году я оказался в Париже. Мне недавно исполнилось двадцать лет, и за короткое время я обнаружил мир, так отличающийся от того, в котором я привык жить.
Должен сказать, что все это стало возможным благодаря табаку. Турецкие сигары были лучшими из тех, которые курили в Европе. И хотя многие нас критиковали, ворча, что мы — деградирующая империя, все стремились достать наш табак, наш хлопок и многие другие товары, которые могла предложить только Турция. Благополучие нашей семьи основывалось, прежде всего, на табаке, но, признаться, мир коммерции меня совсем не привлекал. Поэтому я посвятил всю свою жизнь тому, чему научился за пять лет в Париже, — железным дорогам.
Конечно, там я вошел в контакт с внешне интеллектуальной группой Молодых османцев. Я говорю «внешне интеллектуальную», потому что там больше всего говорили о политике. Мы были не настолько слепы, чтобы не видеть разницы между нашей страной и Западом. Предстояло сделать столько, что, казалось, добиться перемен было просто невозможно.
Вообще говоря, поначалу мне нравилось туда ходить, потому что там появлялись поэты, и среди них мой кузен Зийя-паша, — именно он и ввел меня в эти кружки. Там же я познакомился с журналистом Намик Кемалем — он первый, кто хотел убедить меня в том, что надо было устранить султана, чтобы установить республику. Мне иногда присылали журнал — это позволяло мне чувствовать себя современным человеком и европейцем — в Константинополе не было такой интеллектуальной университетской атмосферы. Там никто не мог и головы поднять. Если поднимешь ее, секретная полиция и шпионы султана, рыскавшие везде, тебя сразу же вычислят, и тебе конец.
Не хочу сказать, что этого не было и в Париже. Я мог бы назвать несколько лиц, присутствовавших на собраниях, которые были просто стукачами. Но в те молодые годы даже риск казался нормальным элементом достойной жизни.
Но свободного времени у меня было мало. Меня очень интересовала учеба, и я осознавал, как мне повезло, что учусь в таком вузе, как Политехнический.
Но время прошло очень быстро и, прежде чем я это осознал, на руках у меня был диплом инженера-железнодорожника. Пришло время возвращаться в Константинополь. Кроме того, мой дядя Ибрагим добился аудиенции с Большим визирем, и я получил письмо, в котором меня просили ускорить приезд в Турцию.
После той аудиенции у меня в кармане появился контракт, где я фигурировал как старший инженер Общества османских железных дорог. Моего дядю распирало от удовольствия, и я понял, что мир у моих ног.
У меня не было никакого опыта, но в теории я разбирался куда лучше других, которые были всего-навсего «практиками». Во Франции я научился всему, чему только можно было научиться в области железных дорог, и это обеспечивало мне хороший пост в моей стране.
Намного позже, когда я уже проработал несколько лет, однажды вечером меня пригласили на собрание в Академию военной медицины.
Шел 1889 год, и перемены происходили очень быстро. Македонский, греческий или армянский терроризм причинял нам одни неприятности. Их у нас было слишком много, чтобы выносить еще мятежные нацменьшинства, кидавших в нас камни, а потом прятавшихся за спинами Франции или Англии.
В тот вечер было образовано тайное общество «Итгихад вэ Теракки». Это был секрет полишинеля, потому что об этом обществе знала вся армия, интеллигенция, а также оппозиция. Мы не могли согласиться с тем, чтобы реформы, к которым европейские страны принуждали Высокую Порту, шли исключительно на пользу национальным меньшинствам.
Все говорили о новой идее — содружестве османских народов.
Сейчас, спустя столько лет, я думаю, что только по наивности я присоединился к обществу, с которым у меня не было ничего общего. Но это случилось, и я должен нести ту часть ответственности, которая пала на меня.
Несколько дней спустя меня пригласил Большой визирь на важное совещание, на котором должна была идти речь о новых проектах по расширению сети железных дорог.
Совещание состоялось на первом этаже в зале Долмабахче.
