Потом наступили смутные времена. У меня работал Атом Бедросян — прекрасный инженер-армянин, который постепенно становился моей правой рукой. Все, о чем мы говорили, он превращал в чертежи и меморандумы, и каждый раз, когда у меня был Административный совет, я всегда с нетерпением ждал разговора с ним, чтобы узнать его мнение. Не раз я думал о том, что у этого человека было больше оснований, чем у меня, занимать мою должность.
Тем временем моя супруга унаследовала акции судоходной компании ее семьи. Должен признать, что наши отношения стали охлаждаться. Я хотел сына, но она, похоже, была неспособна родить мне его. Я подумывал даже о разводе, как мне советовал один мой друг.
Однажды, в середине августа 1896 года, Бедросян зашел ко мне домой. Это было необычно. У нас были прекрасные и постоянные профессиональные контакты, но он был христианином, армянином, другом многих поэтов, интеллигентов и других, о ком я даже и не хотел думать, и я рассчитывал, что он будет уважать мою частную жизнь.
Несмотря ни на что, я принял его. Никогда я не видел его таким взволнованным. Он мне рассказал о мятеже против армян.
Все началось с попытки нападения на Османский банк членов армянской партии «Дашнак». Как сказал Бедросян, это была всего лишь отчаянная попытка привлечь внимание европейских стран к политике султана в отношении армян. «Какая абсурдная ошибка, какое безумие!», — повторял он. Этот человек, похоже, был совсем расстроен. Он боялся за свою жену и своего сына, потому что толпа вроде бы напала на армянский квартал, в котором уже было много жертв.
Разумеется, я помог ему. И не только ему. Той же ночью из Константинополя в Алеппо отправился поезд с товарами, среди которых укрылось более двухсот армян. Тем временем в городе горели дома и магазины армян, число жертв достигло более шести тысяч человек, что вызвало энергичный протест французского посла.
Это событие стало началом моего заката. Помощь армянам была не самым лучшим способом продвижения на правительственные должности. Как раз наоборот, потому что ненависть султана и его антипатия к христианскому армянскому меньшинству были очевидны и общеизвестны. Сведения обо мне дошли, судя по всему, и до Большого визиря, потому что я заметил охлаждение отношений с Высшими вратами. Это не очень удивило меня, потому что его агенты рыскали повсюду.
Для меня это не имело особого значения. Я всегда считал, что поступил правильно, и когда встречался на улице с армянином или разговаривал с Бедросяном, думал, что и я, возможно, чем-то помог тому, что они остались живы.
Прошло немного времени, и небо вспомнило о нас. Фатима забеременела, когда все мы уже решили, что у нас не может быть детей. Это нас очень сблизило, потому что она узнала о «поезде-призраке» и, рыдая, обняла меня, повторяя, что я поступил очень правильно. Она не могла забыть свою армянскую кормилицу, которую она полюбила больше, чем свою мать.
Ламия родилась в тот же день, когда кайзер вступил на землю Константинополя. Это был первый визит главы иностранного государства за последние годы. Армянам удалось добиться того, что последние три года иностранные государства подвергали Турцию политическому остракизму.
В тот день я был на работе, готовясь принять делегацию немецких специалистов-железнодорожников. Таков был приказ, который я получил, и хотя мне сообщили о скорых родах я не мог уехать оттуда. Это оказалось весьма благоразумно с моей стороны, потому что появился сам Сименс собственной персоной. Немцы были в приподнятом настроении, они были готовы реализовывать проект по прокладке новых железных дорог. И не только до Багдада, но до самого Персидского залива. Я еще не сказал, что к тому времени Железнодорожная компания Анатолии уже была под их контролем.
Сименс довольно долго говорил со мной и разъяснил мне его проект строительства линии Дамаск — Медина. Он не дал мне возможности вступить в разговор. Из вежливости он говорил по-французски, но иногда вставлял немецкие фразы. Он был не из тех людей, кого интересует чужое мнение. У него была своя конкретная точка зрения, и только она была важна.
Потом мне ничего не оставалось, как сопровождать их на прием в немецкое посольство. Там я смог впервые переговорить с послом фон Биберштайном. Это действительно был деловой человек, стремившийся захватить французскую экономическую империю в Турции и превратить ее в немецкую.
Слушая его, я думал о Фатиме и о моей дочери. Мне сообщили, что родилась девочка, но для меня это не имело значения. Я слышал, как вокруг меня говорили о разработке рудников, об оси Берлин — Константинополь — Багдад, о том, что, несмотря на огромные расстояния, немецкие войска могли быть очень быстро переброшены с одного места в другое и что это изменит соотношение сил в Месопотамии, Персии и Индии.
В тот вечер впервые всерьез заговорили о «Багдад рейлвей компани», которая будет финансироваться в равных долях «Дойче банком» и Имперским Османским банком.
