В Каире я провел две недели. Потом я уехал в Стамбул, а Алик — в Париж. Я стал приводить в порядок мои записи. После первой ревизии я понял, что это очень долгое дело, но ему стоило посвятить столько сил и времени, сколько потребуется.
Я видел, что рассказ понемногу обретает конкретные черты. Это привело меня в восторг. За короткий срок у меня из ничего появилась твердая основа для дальнейшей работы. Волнующие истории всех трех братьев и сестер, прекрасно перекрывавшие друг друга, убеждали меня, что они созданы не воображением, а основаны на реальности. Правда о ней была спрятана, ее охраняли в течение многих лет, из-за политических интересов она скрывалась, запрещалась, искажалась теми, кто хотел уйти от ответственности.
Поэтому мне надо было многое изменить, и главной причиной этой перемены были сестры и брат Нахудян.
Довольный тем, как складывались события, я вышел на улицу и прогулялся по старому городу. О, если бы камни могли говорить!
Надя Халил была замужем за Крикором Нахудяном, моим сводным братом, с которым я никогда не был знаком. Крикор был сыном Алик Нахудян и Кемаль Хамида, человека, зачавшего также и меня. Посему Лейла Н. Халил, дочь Нади и Крикора, была внучкой Алик и моей племянницей.
Невероятно, но сама Алик не знала об этом родстве. Однажды она мне позвонила в очень радостном настроении: Надя установила с ней контакт. Они виделись в Париже и договорились, что Алик поедет в Дамаск, чтобы посмотреть на свою внучку.
Это были хорошие новости, и я порадовался за Алик. Она, конечно, была достойна этой радостной вести, тем более после всего того дурного, что у нее произошло с сыном.
Так и случилось. Алик поехала в Дамаск и позвонила мне в ту же ночь. Лейла была сплошным очарованием, да и Надя ей не уступала. Она плакала по телефону, когда сказала, что к ней вернулась семья. Жизнь действительно обязана была принести ей удовлетворение.
Потом Алик, вероятно, рассказала ей обо мне, и Надя захотела познакомиться со мной. Она мне позвонила и пригласила приехать в Дамаск. Помню, это было в феврале 1974 года, а когда я рассказал ей о своей работе, она проявила большой интерес и пообещала помочь мне чем только сможет.
Я вылетел в Дамаск из Стамбула на маленьком военном самолете. Мой друг полковник Нури, служивший в Генеральном штабе, должен был лететь с официальным визитом в Дамаск и предложил мне место в самолете. Погода была ужасной, и я не раз проклинал себя за свой импульсивный характер. Надя ждала меня в аэропорту и встретила меня с улыбкой.
Я тут же забыл о только что пережитой буре. Она была привлекательной женщиной лет сорока. Она поцеловала меня в обе щеки и приняла меня так, словно я был одним из самых любимых ее родственников.
В Дамаске по-прежнему лило как из ведра и было очень холодно. Поэтому горящий камин и теплая обстановка прекрасного дома Нади мне показались самым гостеприимным местом на земле. Она обращалась со мной как с близким родственником, с которым не нужно было соблюдать особые политесы, и я был благодарен ей за это.
Мы пили горячий чай, и я рассказывал ей о себе. Моя история ей показалась исключительной, и она захотела узнать еще больше. Тогда я завел речь о той большой работе, которой я тогда занимался.
О том, с каким волнением я искал практически утерянные родственные связи, как они тянули за собой друг друга, словно черешни, вынимаемые из блюда с фруктами. Говорил я также о том, с каким горьким разочарованием приходилось иногда сталкиваться, когда в конце многообещающего пути наталкиваешься на непреодолимую каменную преграду.
Она с энтузиазмом отнеслась к моему рассказу и выразила готовность помочь мне во всем, что будет ей под силу. Потом я рассказал ей о моей матери Мари, о бабушке Азатуи, о моей тете Алик и дяде Оганнесе — все они были прямыми предками ее дочери Лейлы. Ее очень растрогали мои рассказы.
Надя поведала мне, что она по-своему чувствовала ту же озабоченность. Она была культурной и любознательной женщиной, у нее была хорошая библиотека с книгами по истории армянского мира.
Она считала себя турчанкой и мусульманкой, но с отклонениями. Она знала, что по крайней мере пятьдесят процентов ее крови были армянскими, она была воспитана в духе ислама и османской культуры, но испытывала большую любовь ко всему армянскому.
Мы совсем увлеклись нашим разговором, когда пришла Лейла. Она вернулась с частных курсов по английскому языку. Это была угловатая девочка двенадцати лет, готовая стать через некоторое время прекрасной женщиной.
Она смотрела на меня с любопытством. Ее мать очень естественно представила меня дядей Дароном, как будто они говорили обо мне всю жизнь. Это мне очень понравилось, потому что — должен признаться — обстоятельства превратили меня некоего одинокого волка, и я всегда завидовал обстановке семейной любви. На какое-то время тепло любви той прекрасной ночи в Дамаске вызвало у меня иллюзию, что я нахожусь в своем доме и в своей семье.
