Ситуация была настолько странной, почти нереальной, что Норе ничего не оставалось, как пойти ему навстречу, потому что, казалось, они настороженно относятся друг к другу, а он не решается сделать первый шаг. В тех условиях, в которые они попали, это было естественно.
Нора встала между ними, но они словно не видели ее. Тогда она со всей непосредственностью спросила, кто он. Парень ответил хриплым от волнения голосом: „Арег Балакян, Арег Балакян“. Он повторил свое имя, как будто сам хотел убедиться, что это еще он. Словно на какое-то мгновение ему показалось, что его уже нет в живых.
Норе захотелось успокоить его. Показать ему, что они тоже армянки и что он может расслабиться.
„Меня зовут Нора Азатян, я дочь Дадхада Азатяна из Эрзерума. А это Ани. А она — Лерна, она помогла нам бежать. Успокойся, мы все армяне. Они ушли, — она показала в сторону заборов. — Там никого не осталось. Если хочешь, можешь идти с нами. Нам нужно побыстрее уйти отсюда“.
Лерна молча смотрела на Нору и Арега. Потом, ни слова не говоря, пошла дальше.
Нора остановилась и с нежностью посмотрела на Ани. Потом они обе пошли следом за Лерной. Через мгновение Арег тоже шел за ними, он не хотел больше оставаться в лесу в одиночестве.
Рассказ Норы вдруг прервался. Я взглянул на Дадхада, он смотрел, как тихо кружилась лента магнитофона, и словно ждал чего-то. Тут вошла Элен, принесшая нам чаю. Мы долго говорили о Норе и Оганнесе. Дадхад был горд своими родителями. Тем, что они смогли преодолеть такую ужасную травму, что боролись за то, чтобы жить дальше.
Мне дали пленку, для того чтобы я мог записать рассказ и включить его в историю нашей семьи, материалы для которой у меня уже подбирались. Они были рады, что участвуют в этом деле.
Потом я вернулся к себе в комнату, довольный, что мне так повезло. Понемногу свидетельства накапливались, принимая определенную форму и образуя сложную мозаику, краски которой были, возможно, мрачными, но двери для надежды всегда оставались открытыми.
С Элен и Давидом я виделся часто. Время от времени я находил на своем автоответчике сообщение, чтобы я непременно пошел с ними ужинать. Я знал, что они очень уважают меня. Кроме того, им было довольно одиноко, потому что их сын Арам почти не приезжал в Европу.
Но главной причиной наших встреч было их желание быть в курсе моих расследований, которые мы назвали „армянское древо“.
Это было наше древо. Элен и Дадхад считали его почти своим, и не только задавали мне вопросы, но и привносили что-то свое.
Я спросил Элен, знает ли она что-нибудь о своих бабушке и дедушке, и она сказала, что напрямую нет, но ее мать Анн де Вилье сохраняла все, что попадало ей в руки, и уверила меня, что обязательно снова спросит ее. В 1992 году Анн была очаровательной старушкой восьмидесяти четырех лет, мне же было уже шестьдесят пять, и казалось, что мне удается сохранить ясную голову. Я, правда, не строил себе иллюзий относительно того, насколько меня хватит, чтобы закончить книгу. Но Элен ободряла меня. Так же, как и Надя с Лейлой, которых я видел нечасто, но зато они мне часто звонили, радуясь каждой моей новой находке.
С другой стороны, все удивлялись тому, как я выгляжу и сохраняю жизненную силу. Но я-то знал, что не могу закончить эту работу на середине. Это означало бы мой полный провал.
Тем не менее не все новости были радостными. Спустя несколько недель мне позвонила Элен и сообщила, что Дадхад стал чувствовать себя хуже и что врачи не высказывают большого оптимизма. Но она принадлежала к тем женщинам, которые никогда не теряли надежды и бодрости духа. Когда мы расставались, она сказала, что Анн порылась в своих бумагах и приготовила мне большой сюрприз. Она добавила, что перешлет мне его по факсу.
Действительно, в тот же вечер бумаги пришли с запиской Анн де Вилье.
