Дорогой Дарон. Время летит очень быстро, и я посылаю тебе заметки, написанные моим свекром Жаком Уорчем, которые могут тебя заинтересовать. Разумеется, когда он писая их, мир был другим. В частности, еще не было факса. Тем не менее, хотя я и несколько старше тебя, ты согласишься, что в душе мы не так уж и отличаемся. Эти заметки чуть было не затерялись в Центральном архиве Банка Франции. Никто не знает, как они там оказались. Случилось так, что один исследователь, пишущий работу „Экономическое влияние Франции на Ближнем Востоке“, нашел их несколько дней тому назад. Кто-то вспомнил, что я — невестка Жака Уорча, и направил мне любезное письмо и копию записок. Как ты помнишь, я поклонница Моно — „Случайность и необходимость“. Думаю, что эти заметки могут стать важной частью твоей работы. Обнимаю.
Я прочел документ, который она мне прислала. Невероятно, как снова и снова переплеталась судьба моей семьи. Случайность? Нет. Как говорила Надя Халил, это была сила обстоятельств.
И вот перед моими глазами, практически сто лет спустя снова возник Жак Уорч, мудрый и положительный человек, направивший меня на правильный путь.
В августе 1896 года Банк Франции направил меня в Константинополь. Ситуация в турецкой империи становилась все более нестабильной, а у Франции было слишком много интересов в этой стране.
Всего месяц назад внезапно умерла моя супруга. От нашего брака у меня остались очень приятные воспоминания и сын Эжен четырнадцати лет. Он был такой же умный, как и его мать. Он хотел поехать со мной, но мне показалось это неразумным, и мне удалось убедить его остаться в Париже. К тому же ему не стоило пропускать учебный год. Он был уже блестящим учеником, и я тешил себя надеждой, что кто-то вновь сделает мою фамилию знаменитой. Однако сын все-таки немного поворчал по поводу моего решения.
До отъезда у меня была встреча с новым министром иностранных дел Габриелем Аното. Он хорошо знал Турцию и рассказал о султане Абдуле-Гамиде Втором. Он считал, что это был исключительный во всех отношениях человек, восхищавшийся Францией и испытывавший к ней глубокие дружеские чувства.
Он, правда, предупредил меня, что мне следует проявлять осмотрительность. Турция была не Европой, не Западом, это был Восток со всеми его особенностями. Дипломатия здесь носила совершенно особый характер, никогда нельзя быть уверенным, что дела пойдут так, как ты считаешь, что они должны пойти.
Аното был очень любезен со мной. Кто-то рассказал мне, что в молодости, еще совсем недавно, он случайно познакомился с султаном на одном из приемов, и быстро вырос с поверенного в делах до первого секретаря, а через короткое время в конце концов стал и министром.
Благодаря „Восточному экспрессу“ мое путешествие оказалось очень комфортным. Помню, я проспал большую часть пути, потому что в Париже врач посоветовал мне лечиться сном. Не успев толком прийти в себя, я приехал в Константинополь.
Я явился в посольство в то же самое утро. Там меня принял Поль Камбон, который, как ни странно, придерживался совсем противоположного мнения, чем министр. Он считал, что Абдул-Гамид был опасным человеком, который может столкнуть нас с Германией. Не говоря уже о прямых интересах Франции, Камбон вообще был недоволен турками. Он рассказал, что случилось с армянами, и я услышал некоторые вещи, которые мне показались преувеличением.
Я ответил ему с той же искренностью, с какой он разговаривал со мной, что не могу согласиться с тем, чтобы идеализм некоторых наносил ущерб крупным французским интересам.
Несмотря на всю свою выдержку, Камбон, похоже, рассердился на мои высказывания. Все, о чем он мне рассказывал, он знал достоверно. Это не просто пустая болтовня. Он находился там, чтобы защищать интересы Франции. Так же, впрочем, как и я, добавил он. Франции нужна совсем другая политика, иначе история заставит нас об этом пожалеть.
Мы расстались холодно. У Камбона была слава идеалиста и пристрастного человека. Правда, я сам был, возможно, излишне резок. Я пожалел об этом, потому что считал, что Камбон был весьма достойным человеком.
