Действительно, если целью войны являлось овладение небольшой провинцией соседнего государства (а иногда всего лишь одним городом) или решение династических проблем в какой-либо третьей державе, напряжение всех сил страны для решения такой задачи было не только невозможным, или, по крайней мере, очень трудно достижимым по причине, как уже не раз отмечалось, слабости государственной машины, но и просто ненужным. Потеря многочисленной армии могла лишить монарха больших средств, чем достигнутое завоевание дать в его руки. Отсюда столь частые в XVII-XVIII вв. требования со стороны правительств к полководцам стараться избегать рискованных решений на театре военных действий. Штатгальтер Фрисладии Вильгельм Людвиг Оранский наставлял своего двоюродного брата, известного полководца Морица Оранского: «Мы должны так вести свои дела, чтобы они не были подвержены случайностям сражения... Вступать в бой не иначе как под давлением крайней необходимости»1. То же советовали и военные теоретики. Диллих в «Военной книге» пишет: «Никогда не подвергай себя без крайней нужды и полной уверенности в успехе случайностям сражения, как исходу неизвестному и сомнительному, ибо лучше ничего не завоевать, чем потерпеть урон и что-нибудь утратить»2.
Великая французская революция взорвала все казавшиеся незыблемыми принципы. Отныне речь шла не о борьбе за польское наследство или крепость Филипсбург, а о существовании самого государства, по крайней мере, в той форме, в которой его создала революция. Идеологическая рознь бросила в огонь сотни тысяч людей, готовых победить или умереть за свои идеалы, за Отечество, за Республику или за короля - неважно. Как уже нами не раз отмечалось, резко возросла не только напряженность и интенсивность борьбы, но и численность войск, а следовательно, и стратегические задачи, которые можно и нужно было решать этими массами, стали совершенно иными...
Казалось бы, облик войны должен был резко измениться именно в этот момент, в 1793 г., с установлением якобинской диктатуры и созданием массовой армии Французской республики. Но, даже бросив беглый взгляд на операции этого периода, можно увидеть, что, несмотря на ряд важных изменений частного порядка, глобальные стратегические концепции остались во многом схожими с таковыми периода «войн в кружевах». Армии растягиваются огромным кордоном вдоль границ, основная борьба идет вокруг отдельных крепостей и укрепленных линий.
Секрет этого кажущегося парадокса очень прост. Люди, стоявшие во главе французских войск в эту эпоху, были воспитаны в XVIII веке. Они, конечно, прекрасно видели те огромные политические и идеологические изменения, которые принесла с собой французская революция, они понимали, что она дала им в руки совершенно иное оружие, чем то, что было раньше, но на театре военных действий они привыкли мыслить старыми категориями. Сознательно или бессознательно, они пытались применить привычные методы к новой армии. И это ничуть не противоречит сказанному в первой главе. Полководцы Республики отныне заставляли солдат совершать форсированные марши, терпеть лишения, обходиться без палаток и большого обоза; в бою солдаты сражались как одержимые, а молодые генералы, не задумываясь, жертвовали собой... Но при этом те же люди, оказавшись один на один с картой театра военных действий и чистым бланком приказа, составляли план в привычном стиле: осада той или иной крепости, прикрытие той или иной территории, обеспечение коммуникаций - сопровождаемый рассуждениями о естественных барьерах, реках, горах, плато и водоразделах...
