Первым, кто понял, что история перевернула страницу «войн в кружевах» и дала в руки полководцу титанические силы, был Наполеон Бонапарт. Он первый осознал, что, раз уж страшный меч массовой войны вынут из ножен, им нужно наносить под стать его богатырской силе смертельные удары, что, раз уж начата война «на сокрушение», то просто неразумно и даже опасно пытаться оставаться в рамках действий стратегии «измора». В этом, собственно говоря, самое главное, что составляло величие Наполеона как полководца. Он первый понял до конца природу новой войны и первый взял на себя ответственность последовательно проводить систему «сокрушения», то есть такой стратегии, при которой полководец максимально концентрирует свои усилия с целью разгрома армии врага и достижения полной победы над противоборствующим государством. Мы полностью солидарны с Клаузевицем, который писал: «Первый, самый великий, самый решительный акт суждения, который выпадает на долю государственного деятеля и полководца, заключается в том, что он должен правильно опознать... предпринимаемую войну; он не должен принимать ее за нечто такое, чем она при данных обстоятельствах не может быть, и не должен стремиться противоестественно ее изменить»3. Именно этот «великий акт суждения» и был совершен Наполеоном. После него понимание новой природы войны превратилось в общее место и тривиальность. Но для того чтобы первым осознать это и взять на себя гигантскую ответственность реализовать на практике соответствующие данной природе борьбы методы, нужен был великий талант и гигантская сила духа.
Как только основная задача была решена, все остальное вытекало из этого решения со всей очевидностью: необходимость максимально сосредотачивать силы на решающем театре боевых действий, наносить стремительные удары по врагу, стараясь бить его по частям, уничтожать прежде всего его живую силу, а не заниматься осадой крепостей и бесполезными маневрами; подавлять волю врага к сопротивлению всеми силами, не считаясь с усталостью войск и отдельными потерями; не избегать сражений, а наоборот, стремиться к кровавой развязке, предприняв, естественно, все зависящее от полководца, чтобы эта развязка была осуществлена при максимально благоприятных для своей армии обстоятельствах.
Дельбрюк очень верно отметил (говоря о кампании 1800 г.): «Современники не могли еще установить различие в существе достижений Моро и Бонапарта. Правда, говорили о какой-то итальянской и какой-то немецкой "школе" стратегии* - там Бонапарт, здесь Моро - однако не могли еще распознать ни истинной природы противоречия между ними, ни абсолютного превосходства одной "школы", т. е. личности, перед другой»4. Действительно, «итальянская школа», или, иначе говоря, система Бонапарта, означала решительный поворот к методам войны, соответствующим ее новой природе, «школа Моро» - не что иное, как более или менее удачная попытка воевать старыми методами в совершенно иной политической, социальной и моральной обстановке. Самое забавное состоит в том, что этого не поняли и многие позднейшие историки. Например, некто Лор де Сериньян в опубликованной в 1914 г. книге «Наполеон и великие генералы Революции и Империи» вполне серьезно сравнивает, как и сто четырнадцать лет назад, «итальянскую» и «немецкую» школы военного искусства и даже ставит Моро если не выше, то, по крайней мере, на уровне Бонапарта. Историки, подобные Сериньяну, не смогли подняться до осознания того, что стратегия Наполеона отличается от стратегии Моро не столько частными деталями исполнения маневров, сколько глобальным принципом. Что, более того, основополагающие стратегические идеи Наполеона фактически полностью сохраняют значение вплоть до сегодняшнего дня. В частности, не является ли катастрофа Франции в 1940 г. следствием забвения этих принципов, когда методами ограниченной войны пытались сражаться против противника, исходившего из стратегии тотальной войны, направленной на сокрушение?
* Намек на то, что Бонапарт командовал Итальянской армией, а Моро - армией на территории Германии.
Заметим в очередной раз, что Император французов был практиком войны, а не ее теоретиком. Им нигде не была последовательно сформулирована ни его стратегическая доктрина, ни, тем более, какая- либо концепция операций на театре военных действий. Более того, высказывания Наполеона о правилах военного искусства не лишены противоречий.
Человеком, который облек его систему войны в стройную ясную концепцию, стал уже не раз упомянутый нами выдающийся военный теоретик Карл Клаузевиц. В своем монументальном труде «О войне» он фактически подвел итог наполеоновским войнам и с необычайной ясностью раскрыл суть войны «на сокрушение». Клаузевиц был первым, кто по-настоящему осознал связь форм стратегии с политикой («война есть только продолжение политики другими средствами»), он же убедительно изложил огромное влияние моральных сил на вооруженную борьбу.
