Отправление моей дивизии, которой поручалось двигаться во главе армии, было назначено на семь часов утра, но я приказал, чтобы уже в шесть часов утра она была под ружьем. Прибыв к войскам, я провел смотр и был строг к малейшим упущениям, затем я собрал всех старших офицеров и капитанов девяти батальонов, составлявших дивизию, и, проинформировав их о репутации, которую имели их войска, объявил о моей твердой решимости с этого же дня изменить ее. Чтобы добиться этого, я приказал принять меры, которые я употреблял не раз в подобной обстановке и которые всегда были успешны - ми. Я приказал, чтобы никто из солдат не покидал ряды кроме как на остановках (последние будут осуществляться лишь вдали от всех населенных пунктов каждый час); что если все-таки по абсолютной необходимости кто-то и выйдет из строя, он сделает это, лишь отдав ружье одному из своих, и покинет ряды только в сопровождении капрала; чтобы господа полковники и командиры батальонов держались на флангах своих войск, постоянно проезжая вдоль них от головы к хвосту и строго наблюдая за тем, что происходит на марше; чтобы командиры бригад вместе со мной осуществляли такое же наблюдение - они за своими бригадами, а я за всей дивизией; чтобы каждый батальон выделил сержанта и двух капралов и чтобы эти 9 сержантов и 18 капралов под командованием решительных и опытных капитана и лейтенанта следовали за дивизией и прочесывали все дома, заросли, огороженные места, мимо которых будет проходить дивизия. Я уточнил, что каждый батальон, в котором хоть один солдат отобьется от строя, будет в качестве наказания в течение часа двигаться повзводно, а командир роты, к которой относится этот отставший, подвергнется аресту.
Только один солдат из 31-го легкого полка сумел избежать бдительности своих командиров, но он был задержан моим взводом унтер-офицеров, и его батальон, равным образом как и командир роты, получили объявленное наказание. Урок пошел на пользу. Впрочем, мой начальник штаба, его помощники, мои адъютанты и я сам постоянно проезжали от головы дивизии к хвосту. Каждый в отдельности и все вместе находились под нашим неусыпным контролем. Согласно моей привычке, я столь же строго требовал поддержания точных дистанций и такого порядка, что даже если бы враг обрушился на нас с неба, он нашел бы дивизию готовой к бою... Генерал Дорсенн, проскакав мимо моей колонны около трех часов дня, крикнул мне, не задерживая галопа: "Генерал Тьебо, невозможно вести войска лучше, чем Вы!"»22
Прочитав это похвальное слово мастерству генерала Тьебо, составленное им самим, читатель может оказаться в недоумении. Либо Тьебо лжет, либо все, что мы писали до этого о потерях на марше, не соответствует действительности. Как это ни парадоксально, но, по всей видимости, мемуарист написал правду, так же как все, что говорилось до этого, — реальные факты. Объяснением кажущегося противоречия является то, что цифры потерь, которые мы приводили выше, и эпизод, описанный генералом, относятся к событиям разного порядка. Марш дивизии Тьебо продолжался лишь один день и был совершен в относительно благоприятных условиях: войска были неплохо снабжены провиантом и двигались днем при хорошей погоде. Армия, в состав которой входила дивизия, была сравнительно немногочисленной и, как отмечает сам мемуарист, «великолепной» (действительно, дивизия Тьебо состояла из закаленных солдат, прошедших суровую школу испанской войны). Марш же Великой Армии по дорогам России в начале кампании 1812 г. совершался гигантскими массами войск, в которых немалую часть составляли новобранцы. Он сопровождался лишениями, связанными с нехваткой провианта и фуража, и ужасной жарой. Марш был многодневным и почти что беспрерывным, а в огромном конгломерате корпусов, дивизий и обозов, двигавшихся по параллельным маршрутам и часто перекрещивающихся, было физически невозможно также точно выполнять разумные предписания устава и правил, упоминаемых Тьебо. Вот что вспоминает о наступлении Великой Армии летом 1812 г. один из ее офицеров: «Дорога на Москву была хорошей и широкой, с канавами по обеим сторонам, за которыми проходили дополнительные аллеи, обрамленные рядами деревьев. Мы двигались пятью колоннами. По каждой аллее шли одна или две пехотных дивизии, справа, еще дальше от дороги, прямо по полю - колонна легкой кавалерии, с левой стороны - тяжелая кавалерия, а в середине - колонна, состоявшая из отрядов всех этих дивизий. И все это топталось в пыли глубиной шесть дюймов...» 23 В этой пыли, о которой тот же мемуарист говорит, что «она была такая, что солдаты и офицеры не различали даже всадников, которые ехали впереди и часто видели лишь уши своих коней» 24, пехота и кавалерия вынуждены были порой двигаться в колоннах повзводно, что, как читатель уже знает, рассматривалось в нормальной ситуации как наказание; к тому же нередко шли по целине, ибо дорога оставалась для артиллерии и обозов. Нетрудно догадаться, что результаты подобного марша были совершенно иными, чем в движении дивизии Тьебо на Сиудад-Родриго!
