Исходя из этих принципов, хирурги Великой Армии самоотверженно проводили одну операцию за другой, нередко под ядрами и почти всегда в кошмарных условиях. Вот как описывает Перси работу амбуланса, устроенного в большом кирпичном здании почти на поле битвы под Фридландом: «Подходы к зданию были завалены трупами тех несчастных, которые прибывали к амбулан- су уже умирающими. В зале первого этажа рядом с дверью и за ней были навалены груды отрезанных конечностей. Везде текла кровь, и со всех сторон доносились крики, стоны и вопли раненых, которых приносили отовсюду уложенными на лестницы, на ружья, на жерди и т. п.*
* Отметим, что данная сцена происходит во время сражения, и раненые, как видно из описания, эвакуируются непосредственно в ходе боя.
Крики тех, кто просил, чтобы его прооперировали, крики тех, кого оперировали, призывы, полные боли и отчаяния, картины ужаса и страданий, которое являло собой это прибежище несчастных героев, не могли не волновать. Хотя уже шестнадцать лет я не вижу вокруг себя ничего другого, я не могу привыкнуть к этим душераздирающим сценам...»51
В особо тяжелых условиях приходилось работать хирургам зимой, как, например, во время знаменитой битвы при Эйлау. Ларрей вспоминает: «С утра я организовал амбуланс в обширных бараках, которые обрамляли дорогу по левую сторону при въезде в город. К сожалению, они были открыты со всех сторон, и сено, которое покрывало их крыши, кавалеристы забрали на прокорм лошадей. Приходилось укладывать раненых на остатки сена, засыпанного снегом. В этом убежище собралось большое количество солдат Гвардии и линейных войск... Холод был столь силен, что скальпель часто выпадал из рук учеников, которые помогали мне при операциях. У меня же, к счастью, появились какие-то нечеловеческие силы, без сомнения, от сознания той ответственности, которую внушала мне необходимость помочь этим героическим людям. Желание спасти жизнь храбрецам заставляло нас упорствовать в нашем тяжелом труде. Уже наступила ночь, а мы еще ни разу не ели, не пили, не справили естественных нужд. Мы работали среди ужасающих сцен... Пока я оперировал одного раненого, я слышал, как со всех сторон другие раненые просят меня о помощи. Но надо отметить, что на место стонов после операции у этих несчастных и бесстрашных солдат приходило спокойствие. Они, казалось, более не заботились о себе, а думали о нашем Императоре и успехе армии. Они поддерживали других, помогая им выносить тяжелые операции, необходимые вследствие их ранений. Среди всех этих бесчисленных трудностей, которые ставили перед нами условия места и мороз, я смог сделать несколько очень сложных операций, таких как ампутация руки у самого плеча, нижних конечностей в тех местах, где это редко делается, наложение швов на лицо... Все это было проделано с той же быстротой, как если бы мы работали в самой благоприятной обстановке...»52
Из приведенного отрывка видно, что его автор не страдает ложной скромностью, однако нужно отметить, что у него были на то все основания. Жан-Доминик Ларрей (1766-1842), главный хирург Гвардии (1804-1811 гг.), главный хирург Великой Армии (1812-1814 гг.) и главный хирург Северной армии (1815 г.), справедливо вошел в историю не только как замечательный врач и ученый, но также как человек редкой отваги и самоотверженности. В памяти тысяч людей, которых он спас от смерти в пустынях Египта, в полях Германии и снегах России, на всю жизнь остался образ этого удивительного врача и человека. В 1813 г. Император сказал, обращаясь к знаменитому хирургу: «Господин Ларрей, любой монарх был бы счастлив иметь дело с таким человеком, как Вы», а на Святой Елене Наполеон, вспоминая о докторе Ларрее, произнес слова, которые остались в веках, высеченные на могильном камне великого ученого: «Это самый добродетельный человек, которого я только знал».
