Однако появление необычайно эффективных средств уничтожения - плодов крупного машинного производства (сначала нарезной казнозарядной винтовки, потом автоматического оружия, затем дальнобойной нарезной артиллерии, минометов, ракет и т. д.) - привело к тому, что «воин», если он не желал быть самоубийцей, не мог вести себя в бою так, как предписывала людям этого склада этика многотысячелетней индоевропейской цивилизации: идти на врага в полный рост, в ритуальном боевом облачении, с вождями в первых рядах. Невозможность, оставаясь в рамках рационального, действовать подобным образом полностью сломала «нормальную», тысячелетиями складывавшуюся ментальность и этику. В войнах XX века человек-«воин», особенно в моменты наивысшего напряжения будет не раз пытаться вырваться за рамки тех императивов, которые накладывает научно-технический прогресс. Взять хотя бы знаменитые атаки русской белой гвардии в сомкнутом строю с развернутыми знаменами или отчаянную штыковую атаку французского иностранного легиона в парадной форме и выкинутыми из патронников патронами, в бою под Лан-Соном (1950 г.). Однако на всех подобных действиях при их внешней эффектности и драматичности будет лежать печать иррациональности. Они чаще приводили к чудовищным потерям, чем к победе, и потому вызывали у «воинов»-профессионалов скептическое и даже пренебрежительное отношение. Наполеоновское время стало последней большой военной эпохой, когда развитие оружия не перешло еще ту грань, за которой лежало неизбежное изменение стереотипов поведения человека на войне. Для генерала, офицера было не просто эффектно, а выгодно (конечно, с точки зрения неличного самосохранения, а успеха боя) в сверкании золота эполет, в начищенном парадном мундире, на коне, украшенном богатой сбруей, идти на врага с гордо поднятой головой, не кланяясь ядрам, не прячась за кустами, а наоборот, являя войскам пример неустрашимости и отваги - как писал поэт XVII века, «...идти вперед, расправив плечи, под визг взбесившейся картечи». Относительное несовершенство оружия той эпохи позволяло не только надеяться остаться в живых после подобных действий в бою, но, более того, именно такое поведение офицеров и генералов наполеоновской армии способствовало ее победе. Недаром де Брак, суровый прагматик войны, рекомендовал кавалерийским офицерам, совершив все необходимые подготовительные действия перед броском на врага, «в тот момент, когда будет дана команда атаковать... думать лишь о том, как первым врубиться во вражеские ряды»3. Именно поэтому наполеоновские офицеры вели себя в соответствии с традиционной этикой военных вождей многовековой цивилизации, и прежде всего, разумеется, в соответствии со стереотипами поведения европейского рыцарства, моральные и этические нормы которого насквозь пропитали дух наполеоновской армии и, более того, стали одним из важнейших организующих факторов социального плана. Парадоксально, но факт, что Великая французская буржуазная революция не только вдребезги разрушила здание старой монархии, но и своим гигантским пассионарным взрывом за счет вырвавшихся на волю огромных сил создала «новое рыцарство», которое, пусть на короткий срок, стало опорой «новой монархии». Не случайно поэтому так сложно охарактеризовать наполеоновское общество в привычной антитезе «буржуазное - феодальное». Именно поэтому так путались советские историки в его определении. И когда почтенный академик Тарле писал, что Наполеон ставил «интересы крупной буржуазии... во главу угла всей своей внутренней и внешней политики», он, сам прекрасно чувствуя, что здесь не все так однозначно, буквально уже на следующей странице добавил: «...в области внутренней политики он боролся против буржуазного общества, как противника государства, олицетворенного в нем...»4 Действительно, сложно представить, что человек, проведший половину жизни среди бивачных огней, окруженный восторженно приветствующей его, ликующей могучей армией и с ней не раз шедший навстречу смертельной опасности, пользовавшийся гигантской популярностью среди простого народа, стал бы послушным лакеем финансовых воротил, любого из которых он мог легко поставить, и ставил (!), на место.
Государство Наполеона было, без сомнения, самой настоящей монархией, но «монархией новой», которую простой народ поддерживал безоговорочно. «Бурбоны были королями дворян, а я был королем народа», - так коротко резюмировал сам Император эти чувства простых людей Франции. Для солдат же и офицеров это была их «новая монархия», где «царь» награждал только за заслуги, где была достигнута гораздо большая социальная справедливость чем в обществе Старого Порядка, и в краткий период существования буржуазной Франции (1794-1799 гг.). «Каждый, кто хотел работать, - вспоминал Стендаль, -мог быть уверен, что достигнет благосостояния... Покровительство, оказываемое правосудию и труду, заставляло мириться с конскрипцией и с высокими косвенными налогами»5.
