«Можно было залюбоваться порывом наших войск, – вспоминал генерал Гриуа о бое под Шевардиным. – Под чистым синим небом, в лучах заходящего солнца, сверкали ружья и клинки, украшая открывавшееся перед нами зрелище. Армия с высоты своих позиций провожала глазами полки, которым была поручена честь атаковать первыми, и приветствовала их ликующими криками…»[710].
Однако еще больше, чем в отношении к друзьям, рыцарственность проявляется в отношении к врагам. И здесь можно с уверенностью сказать, что по стилю поведения армия Наполеона еще полностью относится к пониманию войны, принятому в европейском «традиционном» обществе, смягченном к тому же гуманистической философией XVIII века. Враг рассматривался как таковой на поле боя, пока сталью и свинцом он хотел навязать свою волю. Но едва стихал грохот битвы, как в неприятеле солдаты и офицеры Наполеона видели лишь людей, волею судеб оказавшихся по другую сторону барьера, таких же, как и они, воинов, выполняющих долг перед своим монархом и отечеством.
А. Лалоз. «Возвращение из Испании, 1814 г.» Драгуны, ветераны похода в Испанию, прибывают на помощь войскам, сражающимся на подступах к Парижу.
Пример подавал сам Император. После каждого генерального сражения отдавался приказ помогать раненым – своим и чужим. Французские хирурги оперировали, часто даже не вникая, к какой армии принадлежит раненый. Главный хирург Гвардии (а впоследствии всей Армии) Ларрей не раз лечил без разбора всех раненых – французов и их врагов, а Перси, другой выдающийся врач, записал в своем дневнике о вступлении наполеоновских войск в Гейльсберг: «…Мы видели, сколько стоила эта битва русским. В городе осталось около 400 раненых, которых они не сумели увезти… по причине тяжести их ран. Я отрядил тридцать хирургов, чтобы перевязать их и оперировать. Мы собрали их в одном здании, которое теперь будет для них госпиталем»[711].
Справедливости ради нужно отметить, что в том же дневнике Перси указывает, что французские раненые, взятые до этого в плен русскими и освобожденные наступавшими полками Великой Армии «…единодушно утверждали, что хирурги русской армии перевязывали их даже вперед своих собственных солдат»[712].
Подобное поведение было скорее нормой, чем исключением, по крайней мере до тех пор, пока война не приобрела в 1812-м, а особенно в 1813 г. небывалый размах и ожесточение. Впрочем, и в этих кампаниях находилось место великодушию. Вот что писал в своих воспоминаниях ирландец Вольф Тон, прошедший кампанию 1813 г. в рядах наполеоновских войск: «…На поле боя французы обычно сражаются с дикой яростью. Они устремляются в битву душой и телом, они словно становятся охваченными опьянением, особенно в атаке, когда они бьют всех без пощады и сами ее не просят. “Бей! Бей!” – кричат они во всю глотку… Но едва бой кончился, как их ярость исчезает, и естественная гуманность их натуры становится доминирующей. Я всегда видел их сострадательными и гуманными к раненым и пленным, которых они никогда не оскорбляли и не обижали»[713].
Фантен дез Одоар записал в своем дневнике после битвы при Аустерлице: «Те из раненых, кто мог передвигаться, приближались к нашим бивачным кострам и садились вокруг них. Среди раненых было много русских и австрийцев, рассеянных по полю боя, они тоже расположились обогреться у наших огней. Для стороннего наблюдателя это была весьма своеобразная сцена – видеть, как по-дружески сгрудились вокруг костров те люди, которые еще несколько мгновений назад в ожесточении убивали друг друга»[714].
А вот что видел другой очевидец после битвы под Цнаймом в 1809 г.: «К пяти часам огонь утих, и офицеры проехали по линии войск, чтобы прекратить стрельбу, так как князь Лихтенштейн был в этот момент в императорской палатке с целью заключить перемирие. Мы подошли к австрийцам, пожимали им руки и завязывали дружеские беседы с помощью фламандцев, которые служили нам переводчиками»[715].
Но даже в ярости боя французский солдат был далек от кровожадности. Вот какой трагикомичный случай, произошедший в бою при Березине, описал гренадер великой Армии: «Один из русских кавалеристов, которого понесла его смертельно раненая лошадь, рухнул вместе с ней прямо в нашем каре. Так как лошадь придавила ему ногу и кавалерист никак не мог сам выбраться из под нее, один из наших помог ему подняться. Используя то, что мы были заняты отражением атаки других эскадронов его полка, он вышел из каре, причем никто и не подумал ему мешать, а затем как ошпаренный бросился бежать в сторону своих. Мы не могли не рассмеяться, и никто не стал стрелять по нему»[716].
