Когда же война кончалась, французские солдаты охотно братались со своими бывшими врагами. В Тильзите императорская гвардия организовала огромный пир, куда были приглашены солдаты русских гвардейских полков: «Суп, говядина, свинина, баранина, гуси и куры были в изобилии, пиво и вина в бочках стояли на каждом столе. Гренадеры и егеря французской гвардии, смешавшись с русскими гвардейцами, ели и пили. Русские вначале держались очень скромно, не понимая нашего языка, они не осмеливались предаться веселью, но дружелюбные жесты и доброта наших солдат сделали свое дело, они осмелели и к концу пиршества были так же веселы… Этим вечером невозможно было понять, кто есть кто: французы, обменявшись с русскими шапками, мундирами и даже башмаками, прогуливались в поле и по городу, крича: “Да здравствуют Императоры!”»[717]
Вообще, как отмечают современники, ожесточение и ненависть появились лишь в поздних кампаниях, да и то в основном по отношению к пруссакам, с которыми французские солдаты сражались с остервенением, не свойственным боям с «англичанами, русскими и австрийцами, где с обеих сторон проявлялось много любезности»[718].
Некоторые из жестов воюющих армий того времени словно сошли со страниц рыцарских романов и, наверное, не всегда понятны людям, воспитанным на идеологизированных и прагматичных войнах XX века.
В кампанию 1814 г. в Италии вице-король Евгений Богарне, славившийся своим благородством и отвагой, в ходе рекогносцировки случайно оказался в пятидесяти шагах от австрийского поста, стоявшего на другом берегу узкой речки. Один только залп – и главнокомандующий французской армии в Италии и многие его высшие офицеры погибли бы. «…Но в тот момент, когда командир отряда узнал вице-короля по его белому плюмажу и бляхе ордена Почетного легиона, он выровнял строй своих солдат, скомандовал “На караул!” и приказал барабанам бить встречный марш. Эта военная любезность… была оценена вице-королем по достоинству. Он вежливо поприветствовал пост и его командира. Вечером, вернувшись в Верону, он послал одного из своих адъютантов к австрийскому главнокомандующему, чтобы высказать свою благодарность за этот благородный жест»[719].
Нужно отметить, что, пока французы вели войну с профессиональной прусской армией, а не с вооруженным народом, обработанным шовинистической пропагандой, подобные любезности имели место и в отношении с пруссаками. Гонневиль, тогда молодой офицер кирасирского полка, был взят в плен в одной из отчаянных кавалерийских стычек зимой 1807 г. Прусские офицеры и солдаты проявили максимальную тактичность по отношению к раненому пленнику. В дороге командир прусского отряда, также раненный в бою, «столь же был мало занят своей раной, – рассказывает Гонневиль, – как если бы вовсе ее не получал. Зато я был предметом самой трогательной заботы. Меня окружили вниманием, беседовали о моей семье и моем родном городе, с восторгом говорили об отваге, с которой дрался мой отряд, и вообще всеми способами старались меня утешить…» За ужином «несмотря на мои протесты, меня обслуживали первым и выбирали для меня лучшие куски…».
После двухмесячного пребывания в плену Гонневиль был обменян на прусского офицера и был препровожден в расположение французских войск (дивизия Дюпона) графом фон Мольтке, командиром отряда, в свое время взявшим его в плен. Во французском штабе пришел черед ответной учтивости: «Час спустя мы были за столом, накрытым на тридцать персон… Генерал Дюпон посадил г-на фон Мольтке рядом с собой и во время обеда спросил, в каком бою он получил шрам на щеке, который казался свежим. Граф фон Мольтке сказал, что это я нанес ему эту рану, что сделало меня объектом внимания всех присутствующих и весьма меня смутило. Я покраснел до корней волос… и генерал Дюпон попросил меня рассказать, как все это случилось… Во время рассказа г-н фон Мольтке был изысканно любезен, он несколько раз сказал, что я преуменьшаю достоинство своего поведения. Я же рассказал, как граф спас меня в ту минуту, когда без его вмешательства я был бы убит. Со всех сторон на графа посыпались благодарности, и генерал Дюпон говорил с ним с такой добротой, как если бы он был ему обязан жизнью своего близкого друга или родственника»[720].
Конечно, последний из эпизодов с его изысканной рыцарской учтивостью словно сошедший со страниц хроник бургундского двора XV века, являлся скорее исключением, но нет сомнения, что в общем французские солдаты, а особенно офицеры, не испытывали ненависти к своему противнику, сражаясь пронизанные не желанием убить врага, а добиться победы во имя жажды славы, приключений, наград и материальных выгод. Особняком, конечно, стоит испанская война и, вообще, все те кампании, где в дело вмешивалось вооруженное гражданское население.
Итак, как же, в общем, выглядел моральный портрет наполеоновской армии?
