Для Наполеоновской армии именно это и оказалось шокирующим ударом. В обычной обстановке французские войска, вступавшие в европейские столицы, вели себя с максимальной дисциплинированностью. В Вене, например, местная буржуазная гвардия салютовала входящим колоннам императорской армии, а затем совместно с французскими войсками вела патрулирование в городе. При таких условиях обеспечивалось строгое соблюдение дисциплины, пресекались все попытки военнослужащих совершить малейшие акты насилия над жителями. Иное дело – пылающая Москва. Как было объяснить солдатам, что нельзя вытаскивать ценности из домов, подожженных самими же местными жителями? Здравая логика говорила, что лучше спасти пропадающие красивые и ценные вещи, которые раз уж не нужны москвичам, то могут еще очень и очень послужить солдатам Наполеона. И солдаты тащили все: меха и картины, столовую утварь и одежду, икру и вино, хотя приказы императора, один строже другого, и требовали немедленного пресечения беспорядков. Вот только некоторые из этих распоряжений, относящихся к гвардейским полкам:
А. Адам. В Москве 20 сентября 1812 г.
«Приказ на день, 20 сентября 1812 г.
Император повелевает, чтобы грабеж в городе был немедленно пресечен. Господа майоры всех полков должны выделить из каждого батальона, который не находится на дежурстве, по 15 человек под командой офицеров. Эти патрули пройдут по всему городу, чтобы остановить мародерство и вернуть солдат в свои части…
Приказ на день, 21 сентября 1812 г.
Император крайне недоволен тем, что, несмотря на его настоятельные приказы по прекращению грабежа, отряды мародеров из самой гвардии входят в Кремль, обязанность господ Генералов и командиров частей строго исполнять приказы его Величества…
Приказ на день по Армии, 29 сентября 1812 г.
Несмотря на приказ прекратить грабеж, он продолжается во многих кварталах города.
В соответствии с этим приказываю г.г. Маршалам, командующим армейскими корпусами держать солдат в районе расположения своих корпусов.
Запрещается давать разрешения кому бы то ни было, офицеру или солдату, уходить в город отрядом или индивидуально на поиски муки, кожи и других предметов.
….
До тех пор, пока в городе не будет восстановлен порядок, ни один торговец не будет иметь права торговать.
….
Солдаты, которые будут арестованы и уличены в продолжении грабежа, с завтрашнего дня 30 сентября будут судимы специальными военными комиссиями и приговорены согласно строгости закона.
Маршал, князь Невшательский»[725].
Несмотря на эти повторные распоряжения и угрозы грабеж продолжался и, хотя со временем он все же затих, но принес свои «плоды». Он подорвал дисциплину в глобальном масштабе, нанес непоправимый удар по духу войск. Солдаты почувствовали вкус золота. Отныне многие из них были нагружены вытащенной из пожара богатой добычей, и им очень хотелось донести ее домой, остаться живым, во что бы то ни стало.
Офицер Вислинского легиона фон Брандт очень точно определил ту моральную рану, от которой суждено будет погибнуть Великой Армии: «Самое роковое последствие этого грабежа было развитие ростков деморализации… Когда порядок был восстановлен, в каждой части осталось тем не менее некоторое количество дурных солдат, которые убегали ночью из ее расположения, чтобы продолжать мародерствовать. Другие, хуже того, постарались вообще не возвращаться в строй. Во время выхода из Москвы было уже шесть-восемь тысяч людей подобного рода – “одиночек”, как их прозвали. Они первыми образовали тянущийся за армией хвост, а их число быстро возросло вследствие тягот отступления, среди них вооруженные солдаты составляли меньшинство»[726].
