Арнайр полностью

Маркус остался один на балконе, опершись о холодный камень. Облегчение за Торвина, сладкое и всепоглощающее, теперь смешивалось с новым, леденящим душу предчувствием битвы не на жизнь, а на… существование. На битву за саму свою сущность против Элдина. Даниэль дала ключ – «якорь». Но не отперла дверь. Что его держало? Он закрыл глаза, отгородившись от мирного вида двора, и погрузился внутрь, ища то самое «теплое солнце», пульсирующее в груди. Оно было там – усталое, потрепанное, но живое. Он пытался представить его не как щит, не как платформу для удара, не как катализатор разрушения. А как… ядро. Маленькое, твердое, нерушимое. Нечто, что было им до того, как на него надели Цепи, до Клятвы перед Патриархом, до всей этой кровавой игры в элите. И он нашел его. Не величие Арнайров. Не тепло камешка Лиры, связывающего с прошлым. Не страх подвести Берту и Тормунда (они уже заплатили свою цену). Не долг спасти Торвина (он спасен!). Это было упрямство. Упрямство мальчишки, которого все считали странным, слабым, но который никогда не сдавался до конца. Который верил, что его «странность» – не проклятие, а часть его самого. Его личная, неприкосновенная территория. Его маленькое, но его «я». Вот он. Его якорь. Не громогласный, не героический, но его.

Где-то в недрах цитадели, далеко под балконом, прозвучал низкий, протяжный, словно стонущий, удар колокола. Звон был тяжелым, неумолимым, разносился по камням, проникая в самое нутро. Совет вынес вердикт.

Маркус открыл глаза. Предчувствие снова сжало горло ледяной рукой, но внутри, в самой глубине, где пульсировало его «теплое солнце», зажглась крошечная, но невероятно упрямая искра. Он выпрямился во весь рост, расправив плечи. Песок Арены Чести снова ждал его. На этот раз – один на один не просто с врагом, а с тенью, что жаждала поглотить его целиком, стереть его «я», превратить в пустой сосуд. Он знал Цену Резонанса – боль, разрушение, сломанные кости, искалеченные души, вину, которая, возможно, останется с ним навсегда. Теперь ему предстояло заплатить свою цену. Войти в самое пекло. И найти в своей гармонии не только силу для удара или защиты, но и тот самый нерушимый стержень, чтобы устоять перед бездной, которую откроет Элдин. Игра входила в свою финальную, смертельную стадию. И он больше не был пешкой, брошенной на доску Патриархом. Не был новичком, метящим в элиту. Он был Игроком. Со своей Ценой. Со своими Козырями. И с крошечной, но непоколебимой точкой опоры внутри. Искра упрямства разгоралась, отвечая на зов колокола. Готовность была холодной и ясной, как горный ледник.

Воздух над Ареной Чести вибрировал, как натянутая струна перед разрывом. Рев толпы, обычно оглушительный, сейчас был приглушенным, тяжелым гулом – не восторг, не ненависть, а тревожное ожидание хищника перед прыжком. Песок под босыми ногами Маркуса казался не просто горячим – он обжигал, как раскаленная сковорода, пропитанная кровью предыдущих боев и его собственным потом. Но он не чувствовал этого. Все его существо было сжато в тугой узел концентрации. Его «теплое солнце» пульсировало внутри, не как щит, не как оружие, а как крошечный, но раскаленный шар – ядро, якорь, который он должен был защитить любой ценой.

Напротив, в двадцати шагах, стоял Элдин. Безупречный. Смертоносный. Его темный боевой комбинезон без единой складки, эфирные клинки в опущенных руках мерцали холодным, ядовито-зеленым светом – иной оттенок, чем у Каэлана, более глубокий, более… личный. Его лицо было маской аристократической скуки, но глаза… Глаза пылали. Не яростью берсерка, а холодным, расчетливым пламенем ненависти и… голода. Голода растоптать, развенчать, стереть. Он смотрел на Маркуса не как на противника, а как на пятно грязи на безупречном камне своей реальности, которое нужно уничтожить.

Ложа Старейшин была полна. Сигурд – непроницаемый, как скала. Джармод – его бездонные глаза приоткрыты, наблюдение было тотальным. Веландра – склонилась над кристаллической панелью, пальцы порхали, фиксируя предбоевые показатели резонансного поля Маркуса. Боргун – хмурый, его руки сжаты в кулаки на коленях; он явно был против этого поединка. Вальтур стоял чуть позади Сигурда, его аналитический взгляд сканировал Элдина, пытаясь предугадать первый ход. В самой густой тени балдахина – Лираэль, Старейшина Теней, неподвижная. Рядом с ней – едва заметный силуэт Ариэль; ее серые глаза были прикованы к Маркусу. *Помни пакт*, – казалось, говорил этот взгляд. *Выживи.*

Глашатай, бледный как мел, поднял руку. Его голос, усиленный руной, прозвучал над замершей Ареной: «Поединок один на один! До сдачи, тяжелого ранения или потери сознания! Бойцы: Маркус! Элдин ! Начали!»