Завтра будет война. Война слов, наветов, политических ударов. Война за выживание в зверинце Внутреннего Круга. Лира будет атаковать. Сторонники Элдина – искать слабину. Драйя – давить. Ариэль – требовать оплаты. Патриарх – наблюдать.
Но сейчас… Сейчас он был здесь. В своей башне. Со своей болью. Со своей усталостью. Со своим упрямством. И с этими проклятыми, тяжелыми цепями на руках, которые были уже не знаком избранности, а бронёй и бременем одновременно.
Он глубоко вдохнул холодный ночной воздух, втягивая в себя не покой, а решимость. Первая битва была выиграна ценой крови и души. Следующая начиналась на рассвете. И он будет стоять. Потому что отступать было некуда. Потому что за спиной – только стена. И потому что где-то глубоко внутри, под слоями боли, страха и усталости, теплилась та самая искра – маленькое, упрямое "я", которое не сдавалось. Оно пережило Арену. Оно переживет и это.
Цепи на запястьях звенели в такт его дыханию. Тяжело. Неумолимо. Как отсчет времени до нового боя. Он закрыл глаза, готовясь встретить тьму не как врага, а как единственное прибежище перед грядущим штормом.
Грохот захлопнувшейся за Драйей двери отозвался не просто эхом, а словно последним ударом грома перед полным затишьем. Звук ударился о грубые, неровные камни стен башни-кельи, попытался отскочить, но был мгновенно поглощен их вековой сыростью и толщиной. Наступившая тишина была не облегчением, не покоем после бури. Она была тяжелее свинца, гуще смолы. Она висела в воздухе, осязаемо давя на виски, набивая уши собственным звенящим гулом – гулком пустоты, где секунду назад бушевали чужие воли и требования. Маркус стоял, не двигаясь, ладонь все еще прижата к ледяному, пропотевшему изнутри стеклу узкого окна. За ним, за зубчатым каменным венцом цитадельной стены, гасла агония заката – кровавые полосы багрового и сизого тонули в надвигающейся синеве ночи. Внизу, далеко внизу, засыпал город. Мириады огней зажигались в окнах и на улицах, но их мерцание казалось Маркусу не теплом домашних очагов, а холодными, безразличными искрами в огромной, чужой вселенной. Мир, который никогда не был его миром, теперь отодвинулся на недосягаемое расстояние, отделенный пропастью его нового статуса и нависшей угрозы.
Слово, сорвавшееся с его губ, все еще вибрировало где-то в горле, обжигая горечью вызова и... странной, почти пугающей свободой. Он сказал
Но цена ее? Цена была впаяна в ледяные глаза Драйи – не просто гнев, а яростное разочарование алхимика, у которого вырвали Философский Камень из рук.
Боль в плече заныла с новой силой, синхронизируясь с глухими ударами сердца под ребрами. Он оторвался от окна, ощущая, как холод стекла проникает сквозь тонкую ткань рубахи. Каждый шаг к жесткой койке отдавался эхом во всем изможденном теле: глухая ломота в ребрах – память о ментальных ударах Элдина, которые сжимали не только разум, но и плоть; жгучее пекло раны на плече – трофей победы над Каэланом, оплаченной кровью; тяжесть в костях, словно их налили свинцом – плата за запредельное напряжение Гармонии. И цепи. Всегда цепи. Холодный, неумолимый металл, впивающийся в запястья. Их звон при малейшем движении – не торжественный аккомпанемент, а погребальный звон по его прежней жизни. Не символ статуса, а ярлык мишени. Не оковы выскочки, а оковы ответственности, о которых вещал Отец. Ответственности, которая теперь означала одно: выжить любой ценой, потому что его смерть стала бы не просто личной трагедией, а политическим актом, разменной монетой в игре.
