Рассвет не принес облегчения. Он ворвался в каменную щель окна не золотым обещанием, а ледяным, серым клинком, разрезая остатки ночного кошмара, но не выжигая корень страха. Маркус не сомкнул глаз. Каждый стук его сердца, тяжелый и мерный, как удары кузнечного молота по наковальне, отдавался гулким эхом в пустоте каменного склепа-комнаты, сливаясь с тонким, неумолимым звоном бронзовых цепей на его запястьях. Воспоминание о призрачном лице Торвина – этой бледной маске ужаса с бездонными зрачками, впилось в сознание глубже любой физической раны, оставленной клинком или плетением. "Опасность... Сестра... Смотри... ВОТ..." Шепот разума или предсмертный хрип души? В цитадели Арнайр, где стены имели уши, а тени – зубы, разница между предупреждением и изощренной ловушкой часто стиралась в кровавой дымке.
Его размышления, мрачные и петляющие, как лабиринт под цитаделью, прервал не стук, а удар. Резкий, оглушительный, сотрясший массивную дубовую дверь. Не вежливый поскреб пажа, не настойчивое постукивание Драйи. Это был удар кулаком в железной перчатке или рукоятью меча о твердое дерево – лишенный церемоний, грубый, пропитанный нетерпением и ледяным презрением к тому, кто скрывался за дверью.
Маркус встал с койки, игнорируя пронзительный протест перегруженных мышц, глухую ломоту в костях. Боль в плече, где клык эфирного зверя Каэлана оставил свой шрам, превратилась в назойливый, жгучий фон, часть его нового бытия. Он распахнул дверь.
На пороге стоял не посыльный и не старейшина. Воин из личной гвардии Патриарха – «Молот Сигурда». Его латы, отполированные до зеркального блеска, казались высеченными из стали самой цитадели. Лицо под опущенным забралом шлема – непроницаемая каменная маска. Ни тени уважения, свойственного Крови Внутреннего Круга, ни любопытства к «феномену». Только холодная, бездушная эффективность в исполнении приказа.
«Маркус Арнайр, – голос прозвучал из-под шлема, монотонный, как зачитывание смертного приговора. – По воле Патриарха и Совета Старейшин. Присутствовать. Зал Черного Базальта. Час Волка.» Он протянул руку в латной перчатке, держа свернутый пергамент. На нем – суровая, рельефная печать Совета: переплетенные цепи, сковывающие вершину горы. Никаких любезностей. Никаких объяснений. Приказ. Немедленный и не терпящий возражений.
Маркус взял свиток. Тяжесть воска печати под пальцами казалась весом гири. Час Волка. Следующий час. Времени на раздумья, на сбор сил, на попытку увидеть Берту и оценить ее состояние – не было. Война, объявленная вчерашним шепотом Лиры и видением Торвина, начиналась здесь и сейчас. По их правилам. На их поле.
«Буду», – бросил он коротко, глядя не на воина, а поверх его шлема, в серую, холодную даль каменного коридора. Гвардеец развернулся с лязгом лат и ушел, его тяжелые, мерные шаги гулко отдавались по каменным плитам, пока не растворились в гнетущей тишине цитадели, как последние отзвуки похоронного звона.
Маркус захлопнул дверь, прислонился к ней спиной. Сердце колотилось не от страха, а от яростного, адреналинового гнева. Они не стали ждать. Не дали ему перевести дух, собраться с мыслями, зализать раны. Совет. Созванный по первому же крику Лиры. Она действовала молниеносно, используя шок от исхода поединка, ужас от состояния Элдина и общую растерянность. "Расследование" началось. Его судилище.
Он быстро умылся ледяной водой из оловянного кувшина, пытаясь смыть липкую паутину бессонницы и призрачный, едва уловимый запах озона и тлена, оставленный видением. Переоделся в чистую, но строгую и лишенную украшений одежду Внутреннего Круга – черные шерстяные штаны, серую рубаху из грубого льна, поверх – темно-синий, практичный камзол без герба или вышивки. Броня была бы здесь абсурдна и даже опасна; эта битва требовала иного оружия. Бронзовые цепи на запястьях он не снял и не спрятал. Пусть видят их холодный блеск. Пусть помнят,
Путь к Залу Черного Базальта пролегал через бесконечные, знакомые до боли и одновременно чуждые коридоры цитадели. Каждый шаг отдавался эхом в его изможденном теле. Он чувствовал взгляды. Не открытые, не бросающие прямой вызов – осторожные, скользящие, мгновенно отводимые при встрече его глаз. Шепотки, как стаи ядовитых насекомых, затихали при его приближении, чтобы с удвоенной силой вспыхнуть позади. Слово «Элдин» висело в воздухе тяжелым, отравленным туманом, смешиваясь с «пустой сосуд», «нечеловеческая сила», «Гармония», «жестокость», «выскочка». Шестеренки клеветы, запущенные Лирой и ее приверженцами, уже крутились с бешеной скоростью, разнося яд сомнений, страха и осуждающего шепота по всем уголкам Внутреннего Круга.
