Тень зашевелилась. Не плавно, не как при появлении Ариэль. Судорожно. Как будто что-то пыталось вылезти из самой ткани мрака, но не могло. И тогда из чернильной пустоты выплыло не тело, а лишь лицо. Бледное, как лунный свет на могильной плите, почти фосфоресцирующее в полутьме. Лицо с огромными, неестественно широкими глазами, в которых не было ни белка, ни радужки – только бездонные, вороньи зрачки, поглощающие весь скудный свет. Знакомые глаза. Глаза, мелькнувшие в кристалле Веландры, глаза, которые нельзя забыть.
Образ мальчика был призрачным, нестабильным. Он мерцал, как мираж в пустыне, расплывался по краям, словно его тянет невидимое течение. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но не последовало ни звука, ни шепота. Лишь ощущение – ледяное, липкое, как прикосновение гниющей водоросли, коснулось его сознания. Не слово, а чистый импульс ужаса, отчаяния, предупреждения, вколоченный прямо в мозг.
Образ вдруг дернулся, как марионетка, за которую дернули невидимой нитью. Темные, бездонные глаза расширились до невероятных пределов, уставившись не на Маркуса, а куда-то
Маркус вскочил с кровати, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Холодный пот залил спину и лоб. Воздух в комнате стал тяжелым, насыщенным запахом озона и… чего-то сладковато-гнилостного, что тут же рассеялось. Это был не сон. Не галлюцинация от усталости. Это было
"Сестра..." Лира. Умная. Расчетливая. Мстительная. Уже стучащаяся в двери Патриарха с "закономным" требованием.
Он шагнул к окну, распахнул створки настежь. Ледяной ночной ветер, пахнущий снегом с далеких гор, ворвался в комнату, как удар хлыста. Он вдохнул его полной грудью, не для бодрости, а чтобы прочистить сознание от остатков леденящего ужаса. Его глаза, привыкшие к темноте, сканировали ночной пейзаж цитадели. Темные громады башен Внутреннего Круга высились, как спящие чудовища. В некоторых окнах горел свет – желтый, теплый в покоях мирных жителей, холодный, синеватый в лабораториях или кабинетах власти. Где-то там, в одной из самых неприступных башен, за толстыми стенами и заклятиями охраны, сидел Элдин – пустая оболочка, живое напоминание о цене победы и идеальное знамя для мести. А рядом, в кабинете, увешанном генеалогическими древами и картами сфер влияния, наверняка бодрствовала Лира. Обдумывала ходы. Готовила документы для "расследования". Шлифовала яд для следующих "шепотов".
Звон цепей на его запястьях смешался с завыванием ветра в бойницах. Тяжелый, монотонный, неумолимый. Это был не просто звук. Это был отсчет. Отсчет последних секунд звенящей тишины перед тем, как грянет настоящая буря.
Завтра. Завтра начнется война другого рода. Война без грохота стали и вспышек энергии. Война, где полем боя станут залы Совета, коридоры власти, страницы доносов. Где оружием будут слова – острые, как бритва, и ядовитые, как гадючий укус. Где щитом будет лишь его собственная воля, железная решимость и острый ум. А мечом – та самая дикая, непокорная сила, которую все жаждали либо укротить, либо уничтожить. Сила, отказаться от которой он уже не мог, но и контролировать в полной мере – не умел.
Он сжал кулаки до хруста в костяшках, ощущая холодный металл, впивающийся в кожу. Боль в плече, глубокая усталость, гложущий страх – все это никуда не делось. Но поверх них, как броня поверх израненного тела, легла новая, холодная и твердая, как сталь цитадельных стен, решимость. Он выстоял под безумием Элдина. Выстоял перед ледяным величием Сигурда. Выстоял перед алчью Драйи. Он выстоит и перед коварством Лиры. Перед интригами Совета. Перед соблазнами и угрозами Теней.
Он не был героем из баллад. Он был орудием, занесенным над шахматной доской кланов. Зверем в позолоченной клетке Внутреннего Круга. Мишенью с дорогой мишенью на спине. Но эта клетка была
Маркус Арнайр сделал еще один глубокий вдох ледяного ночного воздуха, втягивая в легкие не покой, а саму грядущую грозу. И тихо, так тихо, что лишь ветер, цеплявшийся за каменные выступы, и звенящие на запястьях цепи могли расслышать, бросил вызов наступающей тьме:
"Пусть приходят. Я жду."
