Брат предложил нам переключиться на «Тривиал персьют»[38], когда зазвонил мой телефон и спас меня от «обычного преследования». Это была Натали, сообщившая грандиозную новость:
– В субботу, на мое тридцатипятилетие, я затащу к себе Жюли, и мы прекрасно проведем вечер, так что готовься веселиться до утра!
Вот уж не думала, что отпуск повлияет на меня настолько благотворно. Шли дни, и мне все лучше удавалось справляться с тоской, наслаждаться праздностью. Нет, я не валялась целыми днями в шезлонге, но с удовольствием понимала, что не нужно до мелочей планировать свой день, теперь я могла отдохнуть в постели, когда мне захочется, причем без обязательных спасительных телесерий, или просто пойти в туалет без всяких журналов. Мысли мои уже меньше путались – не то что раньше, я чувствовала себя и выглядела отдохнувшей, это бесспорно. Но освобождение части мозга обычно влечет за собой определенные неудобства: теперь в нем появилось достаточно места для ностальгии и сожалений.
Я постоянно думала о Бене. Разумеется, мои мысли подогревало то, что я ежедневно описывала ему одно из своих воспоминаний, но все же мне иногда казалось, что так я выстраиваю очередную защиту перед лицом отречения от моей любви, которое уже пустило во мне корни. Я словно состояла из двух половинок: первая знала, что необходимо избавиться от него, а вторая этому сопротивлялась. Пока побеждала любовь. Невероятное возрождение чувства к Бену напоминало последний всплеск жизни умирающего.
У меня оставалось всего с десяток дней, когда я еще могла напоминать ему о нашей любви. Окончание отпуска должно было положить конец и моим письмам. Когда я их писала, я понимала, насколько наша любовь была сильна, неповторима. Нет, не потому я его выбрала, чтобы осуществить мечту девочки-подростка, не оттого решила соединить наши жизни раз и навсегда. И я желала возвращения Бена вовсе не из гордости. Мне был нужен он, только он, потому что я становилась счастливой, когда он находился рядом, потому что я любила его достоинства точно так же, как и недостатки, потому что я таяла, когда видела отражение его взгляда в глазах нашего ребенка, потому что прикосновение к его коже пронизывало меня дрожью, потому что его голос меня успокаивал, потому что я ни с кем другим не смеялась столько, сколько с ним, потому что он знал обо мне все, мои сильные стороны и слабости, мои тревоги, потому что он любил меня такой, как я есть, потому что я хотела бы всю свою жизнь пройти с ним рука об руку.
Я не могла заставить его полюбить меня снова, не могла заставить вернуться. Не могла же я его связать и запереть у себя в шкафу, чтобы всегда иметь под рукой, хотя мысленно и рассматривала такой вариант. Я чувствовала себя бессильной, но и это не казалось мне самым худшим. Куда страшней другое: если бы его решение осталось неизменным и между нами действительно все кончено, мне пришлось бы до конца дней думать, что я могла бы сделать, чтобы такого не произошло? И что произошло бы, останься он со мной? Но главное – я бы всю оставшуюся жизнь ощущала себя лишь половинкой.
Я присела на прибрежную скамейку и начала писать свои воспоминания. Что еще мне оставалось? Ах, как же я надеялась, что это мне поможет!
