– Мне было стыдно за себя. Я думал тогда только об этом. Думал больше, чем о чем-либо другом, даже о вас. Знаешь, Полинка, шрамик у тебя на лбу – тоже из-за меня. Ты полезла на высоченное дерево, а я даже не смог тебя поддержать, ибо был мертвецки пьян. А когда я оставался сидеть с тобой, Эмма, я просто сажал тебя перед телевизором, чтобы получить возможность спокойно пить. О тебе, Ромен, однажды я и вовсе забыл. Тебе пришлось дожидаться возле закрытых дверей школы, пока мама не забрала тебя после работы. А это было уже глубокой ночью. В общем, отцом я оказался никудышным. И я даже не могу гордиться тем, что бросил пить ради вас. Бросил я из-за того, что узнал о своей болезни и испугался смерти. Мне так жаль, что я не смог стать для вас достойным отцом. Я оказался слишком слабым. Но теперь я хочу, чтобы вы хорошо усвоили одно и не имели больше никаких сомнений: с пьянством покончено навсегда. Никогда я не примусь за старое. Прошлого не исправить, но, клянусь, возврата к нему не будет.
Он низко опустил голову и больше ничего не сказал. Отец раскрыл сундук со своим прошлым и вывалил перед нами, будто дело не терпело отлагательств, будто тяжкий груз воспоминаний выжигал его изнутри. Первой отреагировала Эмма: она нежно обвила руками шею отца и положила голову ему на плечо. Ромен, с другой стороны кровати, на четвереньках подполз к отцу и сделал то же самое. Несколько секунд я смотрела на эту трогательную картину, чтобы она запечатлелась в памяти, и присоединилась к ним.
Ноги мои стискивали держатели гинекологической кушетки. Напротив на красных бархатных креслах сидели акушерка, Бен и его мать. Наблюдая за мной, они ели попкорн, нацепив на нос 3D-очки. В дверь кто-то постучал. Оказалось, что это Винни-Пух. Он вошел в комнату и приблизился ко мне с горшочком в руке:
– Шейка расширилась до восьми, так что теперь все пойдет скорее. Я слегка смажу медом промежность, и это ускорит процесс.
Промежутки между схватками становились все короче. Во время каждой над окном пролетал садовый гномик. Вдруг акушерка встала с места и быстро заскользила ко мне на коньках.
– Тужьтесь, госпожа Фремон, давайте!
– Тужься, дорогая, тужься! – подбадривал меня Бен, нажимая кнопки игровой приставки.
И тут свекровь достала из декольте микрофон и принялась напевать:
– «Даже тужиться не надо, чуть нажмешь, и вот он – гель! Нежной пеной хоть залейся, мыть, не мылясь, – наша цель!»[65]
Я тужилась изо всех сил.
–
Сделано последнее усилие, и он родился. Бен перерезал жемчужное ожерелье, которое нас связывало. Акушерка положила его на меня. Он великолепен: шелковистая шерстка идеально голубого цвета, огромные уши и такой смущенный, пристыженный вид, что так бы и съела его, как конфетку.
– Как вы его назовете?
Бен посмотрел на меня, он был взволнован, и мы хором ответили, ибо дело было давно решенное:
– Осликом.
Мне не хватило времени увидеть продолжение – сильный стук в дверь избавил меня от безумного сновидения. Ромен вскочил, как от толчка.
– Какого черта?
– Кажется, кто-то постучал в дверь.
– Это входит у них в привычку… – пробурчал он, открывая дверь.
По ту сторону стояли бледные как смерть Эмма и Жером.
– Помогите, пожалуйста! Милан пропал.
