– Нет, поцелуйтесь!
– Какой же ты тяжелый, Патрик, сними с меня руку!
– Поцелуйтесь!
Я приблизила щеку к матери, она сделала то же; наши щеки встретились. Намек понят: я должна была сделать первый шаг. Я обняла и поцеловала маму, она меня тоже. Отец взревел «Оле!», Жюль подбежал к нему и тоже закричал, подражая ему. Мина залилась лаем. Я не собачий переводчик, но, думаю, она приняла нас за сумасшедших.
Мне стало неловко от такой принужденной близости. Я принялась мысленно искать выход, и как только нашла, тут же заявила, что пойду посмотрю почту, и побежала к двери.
Почтовый ящик был полон. Счета-фактуры, листовки, открытки и одно письмо, адресованное мне.
Белый конверт, ничего особенного, но мое сердце тут же удесятерило свои удары.
Почерк Бена.
Он мне написал.
Это, несомненно, хороший знак.
Голубоватые очки и рубашка в тон – за время отпуска доктор Паскье ничего не изменил в своих пристрастиях. Я приготовилась к новой исповеди перед великим и ужасным Гаргамелем[75].
– Расскажите мне все. Как прошел отпуск в кругу семьи?
Мне было нужно сказать так много, что слова полились из меня потоком. А ведь необходимо было успеть выговориться за время консультации и ничего не упустить: ни моего гнева против матери, который я вполне осознала в себе, ни предполагаемого рецидива отца и последствий нашей слежки. Обиды сестры и ее жалкое существование, тронувшее меня до глубины души. Совместная опека над Жюлем, которую потребовал Бен. Моя возродившаяся дружба с братом. Отношения между мамой и бабушкой. Разговор с Нонной. Максим. Выздоровление Жюля, который перестал мочиться по ночам. Время, главное, время, позволившее мне задуматься о многом. Отсылка наших общих воспоминаний Бену.
– Он как-нибудь отреагировал? – спросил доктор.
Мне хватило четверти секунды на обдумывание ответа, который вылетел сам собой:
– Нет. Никакого отклика.
– Ну и что вы об этом думаете?
– Не знаю. Возможно, ему нужно еще немного времени, чтобы окончательно поставить точку.
Он склонил голову.
– За время вашего отпуска произошли какие-нибудь изменения в отношении ваших ожиданий насчет мужа?
– Нет, описывание наших воспоминаний лишь укрепило во мне уверенность: Бен – моя родственная душа. Но я не исключаю возможность и того, что у него на этот счет другое мнение. Теперь я знаю, что он может и не вернуться.
– Как вы себя чувствуете, когда это представляете?
Я закрыла глаза.
– Мне очень больно. Ужасно думать, что, может быть, только я и чувствую нашу любовь. Но разница в том, что теперь я считаю, что могу справиться.
В глазах великого мага загорелся интерес.
– А что, собственно, изменилось?
Я напустила на себя отстраненный вид.
– Может быть, он пережил нашу историю совсем не так, как я. И некоторые обстоятельства привели к тому, что он от меня отдалился…
– Что, например?
– Не знаю.
Он прищурился и внимательно на меня посмотрел. Настоящий «детектор лжи».
– Уверены, что не знаете?
– Да, уверена.
Он долго молчал с видом инквизитора. Я же тем временем рассматривала фотографии на стенах, шторы, ручки на столе. Все что угодно, только чтобы не смотреть правде в лицо.
– Если вы мне всего не расскажете, Полина, я не смогу вам помочь. Вы же понимаете?
Я кивнула. Во рту у меня пересохло. Мне захотелось поскорее уйти отсюда. Я не была готова.
– Не хочу вас подгонять, – продолжил он, – однако мы приступили к терапии уже несколько месяцев назад, но пока так и не подобрались к причине, которая вас гложет изнутри.
У меня на глазах выступили слезы, и резко заболел живот.
