В течение следующего месяца он ей то и дело звонил, повторяя, что она заслуживала большего счастья, чем вечно отсутствующий муж, что она просто потрясающая. Она слушала слова, наполнявшие ее уверенностью в собственных чарах, однако оставалась неприступной твердыней. А потом все прекратилось. Ни единого звонка, ни одного сообщения. Так прошла неделя, потом полмесяца. На третьей неделе, когда Жером опять уехал в Нью-Йорк, Эмма уговорила дочку снова пригласить любимую подружку к ним переночевать. Камиль привел ее и остался на ужин. И не только на ужин.
– Это продлилось недолго, я быстро пришла в себя. И поняла, что совершила ошибку, ужасную ошибку. С ним у меня возникло ощущение свободы, будто я слетела с тормозов. Впервые за столько лет мне ничего не требовалось контролировать. Но эту связь необходимо было прекратить, и когда Жером предложил мне завести еще одного ребенка, я увидела в этом подходящий предлог.
Однако в случае с Камилем все оказалось совсем не так просто. Сначала он пытался ее удержать, удвоив ласки и комплименты, то есть действовал вполне приличными методами, но потом, когда маска была сорвана, под всеми этими нежностями и поцелуйчиками ей открылось нечто весьма неприятное. Начались оскорбления, угрозы, шантаж, что он раскроет их связь Жерому, испортит ей репутацию в школе, короче, он буквально применил на практике все рекомендации «Руководства для оскорбленного эго». Сестра не на шутку испугалась. Не сразу после возвращения мужа, но все-таки она ему открылась.
– Он сказал, что заметил, что со мной что-то не так, однако подобного и представить не мог. Надо ли говорить, что он был просто уничтожен, и мне показалось, что он никогда не сможет меня простить.
Эмма вздохнула, и я воспользовалась этим, чтобы вставить слово:
– В Аркашоне я услышала, как Жером разговаривал по телефону с какой-то Камиллой. Тогда я не сомневалась, что это женщина и что он тебя обманывает. И я долго мучилась сомнениями, рассказать тебе обо всем или нет…
– Он бы никогда так не поступил. Верность для Жерома очень важна, его мать всю жизнь страдала от измен его отца, и он очень сильно по этому поводу переживал. Его единственная любовница – работа. Иногда я чувствую себя одинокой, но ни в чем другом я не могу его упрекнуть.
Да это еще и мягко сказано, ведь ты знаешь Жерома: его сдержанность, одежда, монашеский образ жизни, все это и привело…
– А Камиль не желает тебя отпускать?
– До последнего времени он за меня цеплялся, но поскольку возможность шантажа исчезла, он отстал. А тут, узнав, что я беременна, вдруг вдолбил себе, что он – отец ребенка.
– А это не так?
– Это могло быть, если бы его сперматозоиды шесть месяцев где-то блуждали, прежде чем найти мою яйцеклетку.
Я рассмеялась, сестра вслед за мной, но затем она снова стала серьезной.
– Считай, что этого разговора никогда не было.
В моем взгляде появилась насмешка, просто чтобы ее позлить.
– Ну, это мы еще посмотрим… Ты и правда считаешь меня большой эгоисткой?
– Да конечно же нет! Если тебе кто-нибудь скажет подобное, пошли его ко мне, я быстро набью ему морду!
Мы посмотрели друг другу в глаза, смеясь, как когда-то в детстве: лучшие подруги, наперсницы, верные сообщницы. Не остались ли в нас, где-то глубоко, под многослойной коркой взрослости, все те же дети, которыми мы когда-то были?
Эмма перекатилась на бок и встала с кровати. Поддерживая ее, я помогла ей добраться до гостиной.
Дети были поглощены мультфильмами. Милан склонился над планшетом. Мама, стоя у окна, разговаривала по телефону. За столом отец, брат и Томас выглядели как-то странно, они казались встревоженными. Никто не разговаривал. И хорошо. Главное, чтобы отец не спросил, кто из этих двоих – невеста.
– Что происходит? – поинтересовалась Эмма, заваливаясь на кушетку.
– Ничего-ничего, – отводя взгляд в сторону, ответил отец.
– Надеюсь, никто не умер? – насмешливо произнесла я.
Отец посмотрел на меня с ошарашенным видом.
Милан оторвал нос от экрана и буркнул в сторону Эммы:
– Они не хотят при тебе говорить, потому что ты беременна, но у Голубки только что случился инсульт.
