– У меня есть только один брат, – парировал князь Николай. – Мальчик, родившийся от француженки, – неизвестно чей, и в любом случае – незаконный ребёнок. Брак моего отца, заключённый с этой дамой, недействителен. Она обвенчалась с моим отцом, не разведясь со своим первым мужем. Тот ещё жив и отбывает каторжный срок в России. У меня есть заверенная губернаторской канцелярией копия его допроса. Так что эта женщина не может требовать наследства после моего отца ни для себя, ни для своего сына.
– Все это справедливо, но только в том случае, если нет завещания, – вмешался Штерн. – А вот если оно существует и в нём фигурируют имена Мари-Элен де Гренвиль и её ребёнка, тогда не имеет значения, действителен ли заключённый брак.
Черкасский горько усмехнулся:
– Тогда это меня вообще не касается – нас с братом в этом завещании точно не будет. – Князь отодвинул стул, поднялся и добавил: – Прошу меня извинить, но мне ещё нужно подготовить к завтрашнему дню бумаги по службе.
Черкасский попрощался и вышел, а на Генриетту, словно ледяная глыба, рухнуло чувство безысходного отчаяния. Всё было кончено! Для Ника она теперь всегда будет связана с пережитым унижением. Господи, зачем всё это?! Генриетта увидела растерянные лица родных и проглотила вертящийся на языке вопрос. О чём спрашивать, когда и так всё ясно?!
– Я пойду спать, – сказала она и выбежала из комнаты…
– Для тебя это новость, дорогая? – спросил жену Штерн.
– О чём ты?
– О том, что Генриетта влюблена в Николая Черкасского. Давно это продолжается?
– Я в первый раз от тебя это слышу. – Луиза долго молчала, прежде чем признала: – А ведь ты, скорее всего, прав. Только что теперь с этим делать?
Иван Иванович не спешил с ответом. Дела совсем запутались, а если уж говорить правду, складывались и вовсе неудачно. Генриетта теперь и пальцем не пошевелит ради собственного наследства. Это было бы ещё полбеды, но, если она всерьёз начнёт от него отказываться, как только что сделала за столом, дело будет совсем худо. Штерн никогда не верил, что имение покупалось с торгов. Слишком много мошенников принимало участие в этой сделке, причём двое из них уже умерли насильственной смертью. Так что же теперь, Штерн – сильный и успешный человек – допустит, чтобы наследство Генриетты досталось женщине, чуть было не убившей его жену? Да никогда такого не будет! Иван Иванович глянул на Луизу, в её глазах блеснули слёзы. Весь боевой запал Штерна тут же исчез. Его жена не должна плакать!
– Не печалься, дорогая, – попросил он. – Мы обязательно найдём выход, и всё наладится. Я обещаю тебе, что Генриетта получит своё наследство.
– Я знаю, что ты добьёшься этого, но, если она любит князя Николая, идти в суд нельзя. Придётся трясти грязным бельём его семьи, а он никогда нам этого не простит, и сердце моей Розиты будет разбито.
– Может, до суда дело и не дойдёт, – обнадёжил её муж и предложил: – Ты устала. Иди ложись. Я скоро приду.
Луиза ушла. Штерн проводил жену взглядом, налил себе вина и задумался. Задачка была не из лёгких: вернуть имущество, отомстить врагам и при этом не разрушить любовь.
– Ничего себе дела, – пробурчал он и, отпив изрядный глоток шабли, спросил у своего бокала: – И где же, чёрт побери, носит Орлову, когда она так нужна?
Орлова появилась на улице Гренель на следующее утро. Черкасский уже уехал в Елисейский дворец, ставший после второго «взятия» Парижа резиденцией императора Александра. Луиза и Генриетта всё ещё не выходили из своих комнат, и в столовой фрейлина застала лишь Штерна. Тот хмуро пил кофе, но, увидев Агату Андреевну, буквально расцвёл.
– Добро пожаловать, сударыня, – провозгласил он, – Вы не поверите, но я ждал вас, как манну небесную!
– Что-то случилось? – удивилась Орлова. Она села рядом со Штерном, намазала теплый круассан маслом и, дождавшись, пока горничная нальёт ей чашку чая, сказала: – Спасибо, Мари, вы свободны, теперь мы справимся сами.
Они остались наедине, но Штерн молчал – не знал, как начать разговор. Неловко было рассказывать постороннему человеку, что не можешь разобраться в собственной семье. Орлова заговорила сама:
– Николай Черкасский ведь тоже живёт здесь? Вам уже пришлось объясняться?
– Этого было не избежать, – пробормотал Штерн, собрался с мыслями и рассказал фрейлине о вчерашнем разговоре. Услышав о заявлении Генриетты, Орлова и бровью не повела. Подозрения Штерна оказались верными: о чувствах его племянницы знали все, кроме них с женой. Какими же дураками они выглядели в глазах Орловой! Но фрейлина не стала ничего обсуждать, а лишь признала, что у Генриетты благородные убеждения и сильный характер, и с этим придётся считаться.
– Но делать-то что? – спросил Штерн.
