— Спасибо, Марта, но я знаю, что от меня в лучшем случае осталась половина. Да и разговор сейчас не обо мне. Еще раз повторю: не перепутайте кризис с выздоровлением. Я знаю, выздоравливать тяжелей, чем погружаться в кризисную пучину, но я уверен, у вас хватит сил, чтобы сохранить и приумножить себя. У меня вот их оказалось не достаточно. Это все, что я хотел вам сказать.
— Спасибо, Николай Михайлович, я вам очень благодарна за вашу поддержку. Вы правы, мне действительно сейчас нелегко.
— Нисколько не сомневаюсь.
— Можно я вас поцелую?
Михайловский второй раз улыбнулся за наш разговор.
— После поцелуев своей жены я мечтал именно о твоем поцелуе.
— Честное слово, даже не догадывалась.
— Я это не афишировал.
Я встала и поцеловала Михайловского. И почему-то подумала, что он старше меня всего-то на пятнадцать лет. По нынешним временам сущий пустяк. И когда в театре я выбирала мужчину, то может было бы лучше, если бы остановилась на нем. Особенно после того, как от него сбежала жена. Тогда он проявлял ко мне внимание, ему явно хотелось отвлечься с другой женщиной от своего несчастья. Но я уже жила с Эрикой, была в него влюблена, и никто другой меня не интересовал. А Михайловский к тому же в тот период был часто неопрятен, нередко не брит, а иногда от него пахло алкоголем. И хотя я понимала, что он прекрасный артист, это не приумножало в моих глазах его достоинства, особенно на фоне очевидных недостатков. Но теперь я понимаю, что чересчур упрощенно смотрела на ситуацию. Возможно, мы оба не сумели в тот момент разобраться в себе, и внешние обстоятельства, как обычно, оказались сильнее внутренних.
Неожиданный разговор с Михайловским вызвал во мне странную внутреннюю реакцию. Я вдруг осознала, что плохо знаю и понимаю себя, как актрису. Я всегда считала себя талантливой, но не выдающейся артисткой. И даже гордилась тем, что трезво оцениваю свое дарование, а не как многие мои коллеги поднимают себя на большую высоту. Таких я повидала немало и, поверьте мне, большинство из них смотрелись довольно комично. К тому же многие, в конце концов, становились глубоко несчастными, так как были вынуждены посвящать свою жизнь самим же ими придуманному великому статусу. А это требовало от них непомерных усилий, которых у них просто не было. Но самое ужасное наступало тогда, когда под давлением самых разных обстоятельств эта пелена спадали с их глаз. Вот тогда и начинался всеохватывающий внутренний кризис, когда люди погружались на глубину такого несчастья, что некоторые не выдерживали и кончали жизнь самоубийством. Двое из тех, с которыми я училась, именно так закончили жизнь. И есть опасение, что этот список не окончательный. Хочу сразу успокоить, его я пополнять не собираюсь.
Потому что я это совсем другое дело, я знаю себе цену не хуже, чем торговка на базаре своему товару. И этим защищена от таких разочарований. Но после общения с Михайловским эта уверенность внутри меня слегка треснула. Может, я действительно приуменьшаю собственный талант, что я способна на большее, чем служить в провинциальном театре, а потому оставаться неизвестной широкой публике. И мне пора выходить на большой творческий простор.
Не скрою, что от таких мыслей слегка кружилась голова. На мое счастье в ней хватало мозгов, чтобы оставаться на площадке реализма и не возноситься, как неуправляемый воздушный шарик, вверх. При всем моем уважении к Михайловскому, он все же не истина в последней инстанции, в лучшем случае находится где-нибудь от нее посередине. Что тоже неплохо, но подлинную ценность имеет только то, до чего докапываешься сама. Другие люди либо часто заблуждаются, а в худшем — обманывают. Им можно доверять, но верить можно только себе.
Конечно, родившаяся в моей голове фраза о вере самой себе звучала красиво, но, если честно, мало, что проясняла. На мое счастье в моей жизни появился человек, намного превосходивший меня и знаниями, и мудростью. И у кого, как ни у него следует попросить разъяснить ситуацию.
Но когда я увидела Миркина, то мое желание сильно поубавилось. При последней нашей встрече он выглядел неважно, а сейчас — еще хуже. Нос обострился, скулы натянулись на щеки. Если при нашем знакомстве он был худым, то сейчас выглядел просто тощим. Не надо было кончать медицинский институт и ординатуру, чтобы понять, что его дела с точки зрения здоровья обстоят неважно.
— Яков Миронович, вы что-нибудь хотя бы иногда едите?
Не дожидаясь ответа, я спешно прошла в кухню, открыла холодильник и заглянула в кастрюлю с супом. Если бы он ел его каждый день, в лучшем случае там было бы его на донышке, вместо этого она была только наполовину пуста.
— Яков Миронович, ну, почему вы не едите?
— Нет аппетита, дорогая Марта. Знаю, что надо поесть, а не хочется. А себя пересилить не получается.
— Пока вы не съедите тарелку супа, я с вами не буду разговаривать. Только задам один вопрос: ходили к врачу?
Так как Миркин молчал, ответ мне был ясен.
— Почему, Яков Миронович?
— Никогда не любил лечиться, дорогая Марта.