Его деликатность дошла до того, что, когда после ужина Вика объявила, что хочет уйти к себе и пораньше лечь спать, он не проронил ни звука протеста. Безропотно принял, как и все остальные её закидоны – несмотря на то что это была Викина последняя ночь в его доме. Вика злилась на него за то, что он был таким добрым, таким понимающим и всепрощающим – и не давал ей ни малейшего повода вспылить. Злилась и на себя, потому что не могла его по-настоящему полюбить. Не могла себя заставить… Да, она принимала за влюблённость своё робкое чувство к нему, но на самом-то деле – теперь ей стало это совершенно ясно – Данила просто ассоциировался у неё с той эйфорией, с тем душевным подъёмом, который охватил её во время поступления во ВГИК. Но это была не любовь…
Ночью разразилась гроза. Вспыхивающие молнии то и дело озаряли маленькую мансарду, и на доли секунды в комнате становилось совсем светло. После каждой вспышки Вика зажимала уши подушкой и ныряла под одеяло, предчувствуя очередной громовой раскат. Грома она боялась больше всего на свете, хотя бабушка неоднократно объясняла ей в детстве, что самое опасное – это молния. Но Вике был неприятен именно сам шум: казалось, что небеса раскалываются пополам, словно настал день страшного суда.
Заснуть в таком адском грохоте не получалось, как она ни старалась. Немного поколебавшись (всё-таки время перевалило уже за два часа ночи), Вика включила свет, достала свой мобильник и набрала номер Данилы. Он сбросил её звонок, но не прошло и минуты, как Вика услышала осторожный стук в дверь.
– Что случилось? – обеспокоенно спросил он, оглядывая Вику с ног до головы, словно проверяя, всё ли с ней в порядке. – Нога болит?
Судя по его бодрому виду, он тоже до этого не спал.
– Я боюсь грозы, – просто сказала Вика. – Хочу, чтобы ты побыл со мной до утра.
Данила замялся, не будучи уверенным, что верно истолковал её намёк. «До утра» означало, что им придётся спать на одной кровати, так как другой здесь не было. Или Вика предлагала не спать, а просто разговаривать до самого рассвета?..
– Ты хочешь сказать, что я… – Его голос охрип и сорвался от волнения.
– Останься со мной этой ночью, – просто повторила Вика, повернулась к выключателю и погасила свет. Затем одним лёгким движением она стянула через голову ночную рубашку и шагнула к нему, в уже распахнутые нетерпеливые объятия.
…Он любил её под вспышки молний, под громовые раскаты, и она вскрикивала и задыхалась в такт ударам ливня по крыше, по оконному стеклу. Он то целовал её с робкой застенчивостью, как неопытный возлюбленный, то яростно терзал коленями отчаянно скрипевшую кровать, пригвождая Вику к скомканной постели. Она же закрывала глаза и… думала только об Александре. «Прости, Даня. Не о тебе…» Ей даже пришла в голову вздорная мысль, что, если бы той ночью она забеременела – то ребёнок, однозначно, был бы похож на Белецкого.
Они действительно не спали всю ночь. Под утро затяжная гроза сменилась унылым дождём, бесконечным, как зубная боль, и в комнату вполз серый неуютный рассвет, словно привнеся сырость в каждый угол этой комнатки.
Под глазами у обоих залегли тёмные круги. Данила смотрел на неё с обожанием, любовался ею, заглядывал в глаза, ловил каждое её слово, каждый вздох, был с нею мягок и нежен. Они по очереди приняли душ, а затем спустились позавтракать перед дорогой. Данила самолично заварил для неё свежий травяной чай, подкладывал бутерброды, а она от его трогательной заботы чувствовала себя настоящей свиньёй. Но Даня-то был ни в чём не виноват…
Вика попрощалась с милым дедушкой. Тот вручил ей с собой «на дорожку» целую жареную курицу, десяток пирожков с луком и яйцом, которые он напёк накануне, и пакет винограда. Вика пыталась оставить хотя бы половину – куда там! «До свидания, Валечка!» – сказал Анатолий Иванович напоследок.
Уже в восемь утра они выехали из дома – нужно было успеть добраться до вокзала Симферополя к одиннадцати часам.
Данила занёс её вещи в вагон, а затем долго и нежно целовал на прощание, пока проводница не начала сердиться, призывая всех провожающих немедленно выметаться на перрон.
– Я люблю тебя, – прошептал он ей напоследок. – Я очень тебя люблю, малыш. Ты жди меня, ладно? Я скоро к тебе приеду.
Это было так символично – уезжать из тёплого солнечного Крыма под противный моросящий дождь, исполосовавший стёкла вагона кривыми дорожками…
Данила долго шёл вслед за поездом, махая Вике рукой, и она плакала, уже не скрывая своих слёз. Ведь их легко можно было списать на грусть от разлуки… На самом деле, она плакала, думая об Александре. Она уезжала, а он оставался здесь.
Сказка кончилась. И лето кончилось. Самое счастливое и горькое лето в её жизни…
Поезд мчался вперёд, а Вика снова и снова повторяла строки из стихотворения Юрия Левитанского, намертво врезавшиеся ей в память в тот самый вечер, когда Белецкий прочёл их в Гурзуфе, возле чеховского домика.
