– Благодарю. Надеюсь, вы не станете возражать, если я прикажу своим констеблям обыскать дом и участок.
– Не стану, если это поможет исключить моего сына из вашего расследования.
Пока все идет гладко, подумал Кэмпбелл. В бирмингемских трущобах отец в подобных случаях мог броситься на него с кочергой, мать – закатить истерику, а дочь – попытаться выцарапать ему глаза. В каком-то смысле сейчас так было бы даже проще – ведь это фактически равносильно признанию вины.
Кэмпбелл приказал подчиненным искать любые ножи и бритвы, садовые или огородные инструменты, которыми можно вспороть брюхо животному, а сам вместе с Парсонсом отправился наверх. Носильные вещи солиситора, включая, согласно просьбе инспектора, сорочки и нижнее белье, разложили на одной из кроватей. С виду одежда была чистой и на ощупь сухой.
– Это вся его одежда?
Мать помедлила с ответом.
– Вся, – подтвердила она. И через пару секунд добавила: – Кроме той, что на нем.
«Само собой, – подумал Парсонс, – не нагишом же он ездит в город. Странное, однако, уточнение». А вслух небрежно сказал:
– Мне нужно его нож осмотреть.
– Его нож? – Мать в недоумении уставилась на сержанта. – Вы имеете в виду его столовый прибор?
– Нет, карманный нож. У каждого парня есть нож.
– Мой сын – солиситор, – резко бросил викарий. – В конторе он занимается делом. Ему недосуг строгать прутики.
– Я уже сбился со счета: сколько раз вы мне повторили, что ваш сын – солиситор? Это всем известно. Равно как и то, что у каждого парня есть нож.
Пошептавшись с родителями, дочь принесла откуда-то короткий, словно обрубленный, инструмент, который с вызовом передала полисмену.
– Это его садовая тяпка, – сообщила она.
Кэмпбелл сразу понял, что такой штуковиной невозможно нанести виденные им увечья. Тем не менее он изобразил живой интерес, взял тяпку, отошел с ней к окну и повертел на свету.
– Вот, сэр, нашли. – Констебль протягивал Кэмпбеллу футляр с четырьмя бритвами. Одна поблескивала влагой. На другой с обратной стороны темнели красные пятнышки.
– Это мои бритвы, – поспешно заявил викарий.
– Одна из них влажная.
– Естественно: часа не прошло, как я брился.
– А ваш сын – чем он бреется?
Повисла пауза.
– Одной из этих.
– Ага. Значит, бритвы, строго говоря, не ваши, сэр?
– Напротив. Это мой собственный набор бритв, купленный лет двадцать назад; а когда сыну пришло время бриться, я разрешил ему пользоваться моими бритвенными принадлежностями.
– И он до сих пор ими пользуется?
– Да.
– Вы не разрешаете ему обзавестись собственными бритвами?
– Собственные бритвы ему не нужны.
– Значит, по какой-то причине ему отказано в приобретении собственного комплекта бритв?
У Кэмпбелла это прозвучало как полувопрос, на который мог бы ответить любой из присутствующих. Ан нет, подумал инспектор. Вся родня темнит, а в чем тут дело – с ходу не разберешь. Вроде и противодействия не оказывают, но в то же время чувствуется в них какая-то уклончивость.
– Вчера вечером он… ваш сын… выходил из дому?
– Да.
– Как долго он отсутствовал?
– Право, затрудняюсь сказать. Около часа; возможно, дольше. Шарлотта?
И вновь его жена, как могло показаться, несуразно долго обдумывала примитивный вопрос.
– Часа полтора; может, час и три четверти, – прошептала наконец она.
Времени более чем достаточно, чтобы дойти до луга и обратно – Кэмпбелл сам только что убедился.
– И в котором часу это было?
– Между восемью вечера и половиной десятого, – ответил викарий, хотя Парсонс адресовал вопрос его жене. – Он к сапожнику ходил.
– Нет, я имею в виду – после этого.
– После этого он не выходил.
– Вас спрашивают, выходил ли он на ночь глядя, – вы говорите, выходил.
– Нет, инспектор, вы спросили, выходил ли он вечером, а не на ночь глядя.
Кэмпбелл покивал. А он непрост, этот священнослужитель.
– Что ж, мне остается осмотреть его обувь.
– Его обувь?
– Да-да, ту, в которой он выходил. И заодно брюки покажите, которые на нем были.
Ткань оказалась сухой, но при более внимательном осмотре на обшлагах обнаружилась черная грязь. Предъявленные ботинки тоже были облеплены грязью – невысохшей.
– Я вот что еще нашел, сэр, – доложил тот же сержант, который прежде принес ботинки. – Пощупал – ткань вроде влажная. – Он передал Кэмпбеллу какой-то синий саржевый балахон.
– Где он висел? – Инспектор провел рукой по ткани. – И верно, сыроват.
– У двери черного хода, аккурат над ботинками.
– Позвольте мне. – Викарий ощупал рукав сверху донизу. – Сухой.
– Сыроват, – повторил Кэмпбелл, а про себя добавил: это говорю я, офицер полиции. – Итак, чья это вещь?
– Джорджа.
– Джорджа? Вам же было ясно сказано предъявить мне его одежду, всю без исключения.
– Так мы же… – Мать набралась храбрости. – Здесь перед вами, по моему разумению, и есть вся его одежда. А это старая домашняя куртка, сын ее не носит.
– Никогда?
– Никогда.
– А кто ее носит?
– Никто.
– Загадка, да и только. Вещь, которую никто не носит, висит у самой двери черного хода. Начнем сначала. Эта вещь принадлежит вашему сыну. Когда он в последний раз ее надевал?
Родители переглянулись. В конце концов ответила мать:
