– Понятия не имею. Это же старье, в таком за порог не выйдешь, сын эту вещь не надевает. Разве что для садовых работ.
– Ну-ка, ну-ка. – Кэмпбелл подошел к свету. – Да, вот тут волосок. И… еще один. И… еще. Парсонс?
Сержант посмотрел и закивал.
– Позвольте взглянуть, инспектор. – Викарию показали куртку. – Где тут волосок? Не вижу никаких волосков.
Тут подключились мать с дочерью; как на базаре, каждая тянула к себе синюю саржу. Отстранив обеих, Кэмпбелл разложил куртку на столе.
– Да вот. – Он указал на самый заметный волосок.
– Какой же это волосок? – встряла дочь. – Это ровница. Волокно от ровницы.
– Что еще за ровница?
– Пряжа, рыхлая нескрученная пряжа. Кто рукоделием занимается, тот сразу распознает.
Кэмпбелл никогда в жизни рукоделием не занимался, но панику в девичьем голосе распознал сразу.
– Вы только посмотрите на эти пятна, сержант.
На правом рукаве было две кляксы: одна белесая, другая буроватая. Ни Кэмпбелл, ни Парсонс не высказали своего мнения вслух, но подумали об одном и том же. Белесое пятно – слюна пони, буроватое – кровь пони.
– Говорю же вам: это старая домашняя куртка. Сын бы в ней на прогулку не пошел. А к сапожнику – тем более.
– Тогда почему она влажная?
– Она не влажная.
Дочь предложила еще одно объяснение, чтобы выгородить брата.
– Быть может, она потому вам показалась влажной, что висела у самой двери.
Кэмпбелла это не убедило; он забрал куртку, ботинки, брюки и другие вещи, которые, судя по всему, надевались вчера; прихватил заодно и бритвы. Членам семьи дали указание не искать контактов с Джорджем вплоть до особого разрешения полиции. Одного подчиненного Кэмпбелл оставил у крыльца, другим приказал рассредоточиться по периметру дома. А сам в сопровождении Парсонса вернулся на луг, где мистер Льюис, завершив осмотр, получил разрешение забить животное. Протокол вскрытия он обещал прислать Кэмпбеллу на следующий день. Инспектор попросил, чтобы для него срезали лоскут кожи с крупа мертвого пони. Констеблю Куперу поручили доставить этот лоскут в Кэннок вместе с изъятой одеждой – на экспертизу доктору Баттеру.
По донесению Маркью, на перроне стряпчий категорически отказался повременить. Тогда Кэмпбелл и Парсонс сели на ближайший поезд до Бирмингема отправлением в 9:53.
– Странная семейка, – сказал инспектор на мосту через канал между Блоксвичем и Уолсоллом.
– Более чем странная. – Сержант пожевал губу. – Но на вид они, с вашего позволения, сэр, люди вроде честные.
– Я вас понимаю. Преступный элемент мог бы у них поучиться.
– Чему поучиться, сэр?
– Лгать ровно столько, сколько требуется.
– Такому до второго пришествия не научишься! – хмыкнул Парсонс. – И все же этим людям в чем-то посочувствовать можно. Не повезло им. В семье не без урода, вы уж извините за выражение.
– Охотно извиняю.
Вскоре после одиннадцати двое полицейских уже явились в дом пятьдесят четыре по Ньюхолл-стрит. Контора занимала два тесных помещения; дверь в кабинет поверенного охраняла секретарша. Джордж Эдалджи безучастно сидел за письменным столом.
Кэмпбелл, готовый к любому резкому движению этого человека, сказал:
– Чтобы нам не пришлось обыскивать вас прямо здесь, сдайте пистолет.
Эдалджи поднял на него недоуменный взгляд:
– У меня нет пистолета.
– А это что же? – Инспектор указал на продолговатый металлический предмет, лежащий на столе.
С неизбывной усталостью в голосе поверенный ответил:
– Это, инспектор, ключ от двери железнодорожного вагона.
– Шутка, – успокоил его Кэмпбелл.
А сам подумал: ключи. Много лет назад – ключ от Уолсоллской гимназии, а теперь еще и вот этот. Подозрительный, однако, субъект.
– Я пользуюсь им вместо пресс-папье, – объяснил солиситор. – У вас, вероятно, есть повод вспомнить, что я специалист по железнодорожному праву.
Кэмпбелл кивнул. А затем, сделав официальное предупреждение, арестовал хозяина кабинета. В кэбе, по дороге в пересыльную тюрьму на Ньютон-стрит, Эдалджи сказал полисменам:
– Я ничуть не удивлен. В последнее время этого следовало ожидать с минуты на минуту.
Кэмпбелл покосился на Парсонса; тот мгновенно зафиксировал в своем блокноте слова арестованного.
На Ньютон-стрит у него изъяли деньги, часы и маленький перочинный ножик. Хотели изъять даже носовой платок, чтобы арестованный не попытался себя задушить. Джордж заявил, что в качестве удавки носовой платок бесполезен, и получил разрешение оставить его при себе.
