Жан-Поль жестом показывает полицейским забрать меня, один из них хватает меня за руку.
– Пошли, пацан, у тебя и так уже крупные неприятности.
Я выдергиваю свою руку и смотрю ему в глаза.
– Я сказал, я никуда не пойду.
Драться с полицией – это все равно что подписать себе приговор. Я не хочу, но, видит Бог, этому усатому идиоту лучше меня сейчас не трогать. Он отходит назад, с опаской на меня поглядывая, и шепчет своему коллеге, что им понадобится подкрепление. Тот кивает и что-то говорит в рацию.
– Какое еще подкрепление? Вас двое, он один, – хмуро бросает политик. – Пошел вон отсюда, сукин ты сын!
Сам Жан-Поль обращает на меня внимание. Я делаю вид, что не слышу его.
– Что вы стоите?! – кричит он полицейским. – Уведите его из палаты моей дочери!
Адель как-то неестественно дергается в постели от его крика. Я отвлекаюсь, и один из полицейских, воспользовавшись моментом, сильно бьет меня дубинкой по спине. Я сгибаюсь от боли, они оба заламывают мне руки за спину. Пытаюсь вырваться, суставы болят, они выгибают мне руку, еще немного – и будет вывих.
– Сильный, сука, – пыхтя, бормочет один из них.
У меня получается освободить одну руку, и я уже замахиваюсь, чтобы врезать другому. Но на всю комнату раздается пронзительный крик Адель:
– Отпустите его!
Она начинает вырывать иглу капельницы из руки, Анна пытается удержать ее на месте. Медсестра готовит укол, а другая выбегает за доктором.
– Я сказала: пустите его!
Адель подскакивает на постели как раз в тот момент, когда мне удается избавиться от второго придурка. Я успеваю предотвратить падение: ловлю ее буквально на лету. Она слабо обнимает меня за шею, в ней абсолютно не осталось сил, я не знаю, как она смогла вообще крикнуть или встать с постели.
– У меня была одна царапина, а он….
Слезы градом текут по ее щекам, я больно прикусываю губу. Адель нежно гладит меня по щекам.
– Я знаю, о чем ты думаешь, но ты ничего не могла сделать. Никто ничего не мог сделать.
И она целует меня. Нежно, слабо, еле уловимо.
В палате гремит возмущенный голос доктора:
– Что здесь происходит? Что вы тут устроили? Положи ее, – зло просит он, – ей нужна капельница.
Я делаю, что мне говорят, Адель с опаской сморит на родителей.
– Он должен быть рядом, – еле слышно произносит она, – вы поняли? Он. Должен. Быть. Рядом.
Анна гладит ее по голове:
– Тише, детка, как ты скажешь, так и будет.
Адель уворачивается от ее руки.
– Я никогда вас не прощу, если открою глаза – и его не будет. Я перестану вас называть своими родителями, – сипло произносит она.
Анна украдкой вытирает слезы.
– Он будет здесь, господа полицейские прямо сейчас уходят.
– Анна, – возмущается Жан-Поль, но она разъяренной фурией шипит ему:
– Мне плевать, как ты это сделаешь. Но ты снимешь запрет сегодня же, ты меня понял, Жан-Поль? Я не собираюсь из-за тебя терять дочь!
Жан-Поль нервным движением поправляет галстук.
– Не вынуждай меня просить дважды, – твердо произносит она.
Политик жестом велит полицейским выйти из палаты и выходит вслед за ними.
– Мы с тобой дома поговорим, – бросает он напоследок жене.
Адель провожает их взглядом и, как только за ними закрывается дверь, прикрывает глаза.
– Я люблю тебя, – бормочет она и засыпает.
Я с облечением выдыхаю и устало тру глаза.
Анна же замирает, услышав признание дочери, и, стрельнув в меня недовольным взглядом, говорит:
– Здесь два стула: один твой, другой мой.
Она занимает тот, что около постели дочери.
Я беру тот, что стоял у окна, и ставлю его около кушетки, но с другой стороны.
– Как давно вы общаетесь? Как вы пересеклись? Что произошло летом? Я хочу знать все.
Я откидываюсь на спинку стула:
– Спросите у своей дочери: захочет – расскажет.
Анна поджимает губы:
– Слишком наглый, слишком заносчивый, слишком бесстрашный.
Она с любопытством заглядывает мне в глаза:
– Неужели совсем не испугался пяти лет тюрьмы?
– Испугался, – коротко отвечаю я и добавляю: – Я бы вас поблагодарил, но давайте честно: я оказался в тюрьме только благодаря вашей семье.
Она неловко опускает глаза.
– Никуда не уходи, никуда не уходи, – шепчет во сне Адель, и я беру ее за руку.
Никогда, никуда, ни за что на свете не уйду.
Пять лет тюрьмы – это очень страшно. Но еще страшнее потерять близкого человека или не помочь ему. Адель сжимает мою руку, и я знаю: что бы ни происходило в моей жизни, я нужен ей, а значит, я буду рядом.
КОГДА Я ПРОСЫПАЮСЬ, МАМА и Артур все еще рядом. Он спит, и я испытываю ни с чем не сравнимое облегчение оттого, что он здесь.
– Он отошел от тебя лишь один раз, полагаю в туалет, потому что через две минуты сидел на этом же месте, – шепотом говорит мама и сжимает мою кисть, но я выдираю руку из ее пальцев.
– Что здесь делали полицейские? О каком запрете ты говорила отцу?
Ее глаза широко раскрываются.
– Да, мама, я хоть была не в себе, но пока что не умалишенная.
Она с жалостью смотрит на меня:
