«И чем этот ваш… Альянс… отличается от Совета, который сгнил заживо?» — его голос был низким, рокочущим, как камнепад в дальнем штреке. В нём не было вызова, только въевшаяся в плоть усталость от пустых обещаний. Только требование фактов. «Опять лорды будут решать, как нам умирать? Просто вывеску сменили?»
Байрон не дрогнул, не обиделся. Он спокойно встретил взгляд Таллоса, и в его глазах было неподдельное уважение к этому человеку-скале. «Тем, что в нём не будет лордов, Таллос. Будут представители. Голос каждого народа будет равен голосу другого».
Снова красивые слова. Я и сам мог бы толкнуть такую речь, нахватавшись вершков по политологии. Но Таллос не верил словам. Он верил делам. И дело сделал не Байрон. А Кларк.
Он стоял, опустив голову, и слушал этот диалог. Весь его вид кричал о горе. А потом он медленно, словно каждый жест причинял ему физическую боль, поднял руку. Его пальцы нащупали на безымянном пальце тяжелый перстень с гербом его рода — тот самый, что давал ему право заседать в старом Совете, право быть кем-то большим, чем просто террианец. Символ власти, за которую его отец заплатил жизнью, а брат — душой. Он с видимым усилием стянул его. Мгновение он смотрел на потускневшее серебро, прощаясь с целым миром, который рухнул вместе с Дальнегорском. А потом шагнул к столу и просто положил перстень на полированное дерево. Звук был тихим, почти невесомым, но в оглушительной тишине кабинета он прозвучал, как удар молота по наковальне.
«Тем, что в нём больше нет лорда Кларка, — тихо, но твёрдо сказал он, поднимая на Таллоса глаза, красные от слёз, но абсолютно ясные. — Есть только солдат. Солдат Кларк из Дальнегорска. И он будет сражаться рядом с тобой. Не над тобой».
Вот это уже был аргумент. Не обещание. Не клятва. А поступок. Настоящий, весомый, оплаченный кровью и потерей всего, что у него было. Я видел, как дрогнул кадык Таллоса, как напряглась жила на его шее. Он долго смотрел на перстень, потом на Кларка. В его суровых глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. Он не произнёс ни слова. Просто коротко, почти незаметно кивнул.
И я понял, что прямо сейчас, на моих глазах, был заложен первый камень в фундамент этого безумного предприятия. Не пафосными речами. А маленьким кусочком серебра, брошенным на стол, и молчаливым кивком двух людей, которые ещё вчера были готовы перегрызть друг другу глотки. М-да. А ведь иногда, чтобы построить новый мир, нужно просто вовремя отказаться от старого. Кто бы мог подумать.
Кабинет стремительно превращался в военный штаб. Байрон без сожаления сдернул со стены какой-то древний гобелен с изображением охоты на грифона, открыв под ним огромную, детализированную карту Ашена. Карта из прошлого мира. Целая, невредимая, без единой кровоточащей раны разломов. У меня на миг перехватило дыхание — укол фантомной боли по Земле, по её картам, которые тоже когда-то были такими же целыми.
«Начнём с того, что имеем, — Байрон взял в руки уголёк, и его вид стал жёстким, собранным. — А имеем мы катастрофу».
Первые пометки были красными. Он обводил ими цитадели и города, принадлежавшие старым лордам. Замок Железного Кулака. Цитадель Ветров. Южные Баронства. Каждый красный круг на карте был как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. «Эти не примкнут к нам. Они либо уже продались Валериусу и его поставщикам, либо слишком трусливы, чтобы выступить против Тьмы. Они будут ждать, чья возьмёт. Считать их врагами».
Потом Сет взял другой уголёк, черный. И начал наносить на карту разломы в небе. Те самые багровые трещины, что мы видели с борта «Странника». И картина из просто плохой стала по-настоящему жуткой. Разломы не были хаотичны. Они, как метастазы раковой опухоли, концентрировались над крупными городами и, что самое страшное, над всеми известными месторождениями руды.
«Оно лезет оттуда, где кровь мира наиболее уязвима, — пробормотал Сет, отступая от карты. Его лицо было пепельным. — Все главные артерии поражены. Дальнегорск был только первым».
Таллос подошёл к карте и ткнул своим толстым, как сарделька, пальцем в одну из черных клякс. Его палец почти полностью скрыл метку. «Здесь. Шахты „Глубокая чаша“. Мой дядька там работал. Говорил, руда в последние годы пошла странная. Тёмная. С прожилками, которых раньше не было. Многие умом тронулись». Он перевёл палец на другой конец карты. «А это — Копи Старого Гнома. Закрыты пять лет назад. После бунта. Люди начали друг друга резать без причины».
Мы молча смотрели на карту, которая на наших глазах превращалась из географической в медицинскую. Это был рентгеновский снимок умирающего пациента, и каждый из нас чувствовал себя бессильным врачом у его постели. Бесполезная армия. Линия фронта, которую негде провести.
