Звезда! Звезда! Звезда! Ещё! Ещё! Ещё! Да их там слишком много. И все летят, летят, летят, и… Падают! Лёжа на спине и подняв руку, перебираю пальцами, играя на невидимом фоно. После того, как соседи покинули нас и убрались в свою конуру, естественно, проснулся Тимка. Малыш громко вскрикнул и стал мутузить свой матрас, пружиня о чехол носочками затянутые пяточки. Он растирал мордашку, выжимая слезки, выпячивал нижнюю губу и проталкивал свой кулачок, специально раздирая рот. Это зубки, черт возьми. Так педиатр Асе рассказал. Цыпа, сорвавшись с этого места, немедленно вернулась в дом, чтобы приготовить успокаивающую смесь и укачать клокочущего бурей парня, рассиживаясь на огромном шаре под названием фитбол. Между прочим, она все ещё там, в нашем доме, возле сына. А я здесь, один, слежу за звёздной гонкой и пытаюсь загадать желание, хотя таким особо не грешу.
— Что ты делаешь?
Увы, промашка с выводом: она уже, похоже, рядом. Возвышается фигурой надо мной и загадочно чему-то улыбается.
— Большая Медведица, Лев, Волопас, Гончие псы, Арктур, Орел, Альтаир, Крест, Лира, Малая Медведица, полярное светило, — пространно перечисляю то, к чему виртуально прикасается мой указательный палец. — Ты представляешь, женщина, а я ведь вижу ту крохотную, слегка замыленную звездочку возле ручки малого ковша, по которой в старину проверяли остроту зрения смотрящего. Иди сюда, — не глядя на нее, похлопываю ладонью по подстилке. — Он уснул?
— Да, — она обходит коврик и, расположившись ко мне спиной, внезапно запрокидывает голову. — Костя? — она следит за тем, за чем и я слежу?
Сезонное явление — грандиозный звездопад! Млечный путь — наш опоясывающий дом, который четко отображается лишь только в этом месте. Городское освещение на пляже, как известно, полностью отсутствует, а жалкие потуги придомовых фонарей не оказывают влияния на вселенское изобретение.
— Угу? — разглядываю гордо выставленную спину.
— Ты считаешь, что наше место — Центральный пляж?
Намекает, видимо, что не очень романтично?
— Не думаю, — мощно оттолкнувшись, принимаю вертикальное положение, располагая задницу на сильно скомканной подстилке. — Подай, пожалуйста, дровишки.
— Можно задать вопрос?
— Конечно.
— Твой отец не видел?
— Не видел? — тихо хмыкаю. — Черт! Говори прямо, Ася. Он был слепой. Носил специальные очки и наощупь передвигался в окружающем пространстве, когда его собака-поводырь устраивал продолжительную забастовку: то ли недожрал, то ли недогулял, то ли сучка на щеночков Пиратюню кинула, затребовав обязательные алименты. Гулял засранец основательно, — ехидно посмеиваюсь, вспоминая доходягу, виновато зажимающего между задними лапами свой хвост.
Берег засранец яйца! Отец грозился, что кастрирует бродягу. Устал, мол, получать от соседей жалобы на то, что блохастый мальчик шпилит кучерявую девчонку, которая, раскрыв петлю, течет.
— Всю жизнь, да? С рождения? — по-моему, она ему сочувствует.
Один вопрос — псу или отцу? Да-а-а, отменная дилеммка!
— С рождения — не уверен, но с детства — сто процентов. Он ослеп то ли в пять, то ли в шесть лет. Кажется, после перенесенной на ногах тяжелой болезни. Побочные явления от неправильного или полностью отсутствующего лечения приговорили к забвению его зрение. Но это, как ни странно, не помешало ему выучиться и получить диплом о высшем техническом образовании, потом жениться и родить меня. Я единственный сын, Ася. Вернее, его единственный, по матери — не знаю. Отец по образованию инженер-металлург, к сожалению, ни дня не проработавший в должности по любимой специальности. Наше государство не поддержало высокие стремления и наплевало на его права, как инвалида по зрению. Хотя он был толковым специалистом.
По крайней мере, так утверждал его институтский друг — Алексей Смирнов, родной дядька моей Юли.
— Значит, — она протягивает мне деревянные бруски, пытаясь заглянуть в глаза, — твой папа никогда тебя не видел?
— Не видел и этого, кстати, и не замечал. Зато точно знал, какой я из себя. Например, какого цвета мои глаза или как сильно искривлена носовая перегородка, а уж когда дело доходило до одежды, то папа всегда смотрел, я не оговорился, Цыпа, прямо в корень. Видимо, я испускал какие-то флюиды, сообщающие отцу, во что сегодня барбосёнок вырядился. Петр Красов — выдающаяся личность, жена, во всех отношениях. Иди ко мне, — раскрывая руку, указываю ей на бок, к которому неплохо бы прижаться.
— Он работал на маяке?
— Жил и работал, Ася.
— А где?
— Цыпа, тебе только в СК работать!
— Это секрет? — она пристраивается рядом, скинув балетки, подтягивает к подбородку ноги.
— Нет. Это старое сооружение, заброшенное и полуразвалившееся, — лукавлю и кое-что недоговариваю.
Я ведь продал отцовский дом. Продал свое счастье и за это, вероятно, личным поплатился.
— Когда я еще пешком под стол ходил, то место носило гордое название «Слепой маяк». Наверное, из-за того, что смотритель был такой же.
— Господи! — жена вытягивает шею и наклоняется слегка вперед. — Я хотела бы там побывать, Костенька. Отсюда далеко?
— Нет, Цыпленок. Мне жаль, но это невозможно!
