— Шпилишь? — оживляется Юрьев. — Блядь, Фролов, ты хоть бы изредка фильтровал базар.
— А что такое происходит, неразговорчивая душа нашей маленькой компании? Я говорю так, как оно есть на самом деле. Если мой стиль терзает ваши уши, отроки, то идите к черту и отодвиньтесь от меня, чтобы случайно в похоть не измазаться. Но, если тебе интересно мое мнение, Роман Игоревич, то из нас троих ты основательно болен, потому что воздержание терпишь. Костя стал на лыжи и женился, а у тебя, красавчик, все без перемен, которые, как известно, требуют наши сердца и торчком стоящий член.
— Хм? — безопасник от всей души затягивается сигаретой.
— Не «хм», а «так точно», Юрьев. У тебя еще на кого-нибудь стоит или твой конец привязан к копне русой бабы, добровольно похоронившей себя в четырех стенах. Ты хоть спишь с женой?
— Скажу «да», значит, предам женщину, с которой живу, а отвечу «нет» — потешу твою глупость, поэтому…
Я с «гнусностями» полез к Аське, когда она поздно вечером, стоя в очень провокационной стойке — задом к потолку, — надраивала на кухне пол. Видимо, так малышка успокаивается, если что-то вдруг идет не по ее понятиям или сценарию. Жена ворчала и сопела, как старый пылесос, что-то там шептала, смахивала сопли-слюни, заправляла за уши выбившиеся лохмы, а после двигалась вдоль кухонного стола, размахивая мягкой тряпкой, растаскивая мыльную воду по кафельной плитке. Какой-то, по всей видимости, древний способ наведения марафета. Я в армии, конечно, не служил, но почему-то вспомнилось средневековое выражение о том, что полы можно считать чистыми, свежими и основательно вымытыми, если тряпка в определенном ритме прикладывается о плинтус, поджимающий окружающие нас панели.
Так вот! Обхватив двумя руками ее крутые бедра, я впечатал свой слишком возбужденный пах в раскрытые для этого ягодичные половинки.
«Идеально» — проскрипел и сильнее внутрь протолкнул. То есть…
— Мы решили пожить отдельно.
— А-а-а! Типа, сможет без тебя или сразу же загнется? Ромыч ты выкормил нахлебницу, из своей беды соорудившую гребаную крепость, которую ты никак, несчастный, приступом не возьмешь. Что родители? Как отец?
— Тьфу-тьфу, ему лучше, а мама настырно ищет мне невесту.
— Весьма разумная женщина — королева, чтоб ее, Марго! — глубокомысленно заключает наш Фролов. — Был бы я постарше, кореш, то увел бы эту детку в свой терем и там…
— Ты больной? — грозным тоном Ромка задает вопрос.
— Ладно, проехали. Невесту, говоришь, ищет. И-и-и-и? И как?
— Василиса…
— Как-как? — я тоже подключаюсь к разговору, на несколько секунд отвлекаясь от вовсе не веселых мыслей о былом.
Ася дёргалась, брыкалась, пыталась сбросить мои руки, молчала, но рычала, пока я ее, как бурёнку, пытался пристроить у себя между ног.
«Тише, Красова, тебе понравится» — хрипел ей в спину, повторяя телом женский контур, при этом стягивал и разрывал ее трусы, задирал домашний сарафан и направлял нас к столешнице, к которой она должна уже привыкнуть, потому как задница с поверхностью давно знакома. — «Ася, прекрати. Давай мириться. Слышишь?».
«Слышишь?» — и все! А потом — шлепок, шлепок, шлепок и так до бесконечности. Ладошка, локоть, обручальное колечко, половая тряпка или что? Я, конечно же, опешил и отпустил взбесившуюся гниду. Но жену, превратившуюся в грозную мегеру, уже было не остановить — она вошла в раж и не вспоминала свою человеческую сущность, пока давала сдачи за поруганную честь, на которую, откровенно говоря, я только покусился. И больше ничего!
«Ты чего?» — дергалась моя башка, пока коза отстаивала свои права и давала «озабоченному гаду» сдачи.
Она кричала, но ни одна слезинка в тот эпический момент так и не выкатилась из окутанных безумием ярких глаз…
— Что из себя представляет эта Василиса? Нужно больше информации, Юрьев. Я полностью отдаю себе отчет в том, что ты у нас почти разведчик, законспирированная личность, перевербованный, возможно, дважды или трижды, агент другого государства, но…
— Было одно свидание, Фрол, и…
— И-и-и? — Сашка почти пищит, подпрыгивает и дергает плечами, изображая здоровую цыганочку, утратившую собственную сущность и превратившуюся в цыгана с широкой грудью лохматого орангутана.
— Ты решил попробовать с другой? — отмирая, еле двигаю губами. — Ром?
— Устал, — понурив голову и скосив свой взгляд, только мне спокойно отвечает. — У нас нет шансов, босс. Оля не забудет, а я не смогу простить.
— Ты спишь с этой Василисой? Блядь, что за имена пошли?
— Нет, — мгновенно отвечает.
— Вот и не начинай. Ни хера путного из этого точно не получится, кто бы что ни говорил. Родители пусть живут свою жизнь и не настаивают на расставании. Это никого не касается. Нет детей — и ничего! Будут…
— С другой, — грубо пырскает.
