Я помню, помню, но… Годы брака с той, которую не могу не вспоминать, накладывают отпечаток на простое звукоизвлечение. Я бы рад заткнуться, не оговариваться, чтобы после перед синеглазкой не извиняться, но:
«Похоже… Я не уверен… Однако… Кажется, опять?».
— Что произошло? — выставляю руки себе на пояс, просовываю указательные пальцы в петлицы брюк, дергаю ремень и, по-видимому, завожусь.
— Мне не нужна прислуга! — выставляет подбородок.
— Я спрашиваю, какого черта ты здесь устроила?
А тут, пиздец, бардак! Кругом валяются наши вещи, детские игрушки, даже чистые подгузники и большим пятном сияет старая швейная машинка, уснувшая по центру главной комнаты на боку, подложив под щеки катушки ярких ниток.
— Что это?
— Моя машинка.
— Я вижу.
— Я не знаю эту женщину.
— Достаточно того, что Галю знаю я.
— Это твоя любовница? — сжав ручки в кулаки, наскакивает с намерением укусить здорового козла за ляжку.
— Ты пьяна или больна? — прищурившись, с нескрываемой в голосе угрозой ей рычу.
— Нет! — тут же отступает и отклоняется назад.
— Какого хрена, Ася?
— Зачем она пришла?
— Убрать в доме!
— Я с этим справляюсь самостоятельно. Этого недостаточно? — теперь ее черед выставлять на тонкой талии ручонки колесом.
— Мы будем мириться или предпочтем покусашки, женщина?
— Что?
— Я хочу прекратить скандал, который вчера сам же и устроил. Решил изящно подкупить тебя, но, видимо, неудачно. Так что, вот! — протягиваю ей бумажку, на которой черным по белому написано, что в моих мозгах царит порядок, а вынужденные лирические отступления в непрекращающееся прошлое всего лишь словесный мусор, который нужно терпеливо пережить и при этом постараться не сталкиваться с острыми осколками того, что со стремительной скоростью летит, не сильно задевая суть. — Это справка, — слежу за тем, с каким вниманием и осторожностью, она ее берет. — Я был в больнице, сделал снимок головного мозга. Думал, что болен, но все обошлось.
— Я не понимаю, что здесь написано, — фыркнув, возвращает мне.
— Пусть будет у тебя. Возможно, так ты быстрее наберешься терпения и перестанешь дичь творить. Ей-богу! — скриплю зубами, через которые еле-еле подходящие слова цежу. — Прекрати немедленно. Галя посчитает тебя психически больной, у которой на руках маленький ребенок. За это можно запросто загреметь под нехорошую статью. А если…
— Что? — выпучивает толстолобик глазки.
— Да, синеглазка, тебя можно в один присест лишить родительских прав и выставить умственно отсталой, а стало быть, неполноценной. Ася-я-я-я! — вытираю струящуюся беспрерывно кровь. — Черт! — смотрю на грязь, которую на себе развел. — Да что со мной?
— Нужно надлежащим образом устроить голову и…
— Вот и займись мною, этим всем, в конце концов. Где сын?
— Там, — за свое плечо кивком мотает.
— Ему, похоже, все равно, — пячусь в сторону дивана, двумя руками вслепую шарю по обивке и наконец сажусь. — Блядь, Красова, ты меня достала! Чем тебе Галочка не угодила?
— Она трогала мои вещи, — гундосит, словно жалобу трындит.
— Примеряла, что ли? — пытаюсь запрокинуть голову назад. — У нее корма побольше будет, а свои сисяндры она в твои надуличники, как ни стараясь, точно не впихнет. Так что не так с вещами? Имела неосторожность что-то не туда сложить?
— Не надо, — жена подскакивает и, схватив меня за щеки, голову удерживает на весу. — Назад отклоняться не стоит. Ровно посиди, пожалуйста.
— Галина Никитична? — выкрутившись, случайному свидетелю кричу.
— М-м-м, — рычит голубоглазая коза и отступает, покидая наше «поле боя»…
Кровь удалось остановить только через полчаса, в течение которых я, рассиживаясь сиднем на диване, исподлобья — так меня стреножила жена — наблюдал за тем, как две непростые женщины бились задницами в довольно-таки крупной по имеющимся габаритам комнате, отвоевывая место под хозяйственным солнцем, степенно умиляя мои слух и зрение.
Похоже, ночка будет бессонной. Боль становится почти невыносимой. Ключевое слово здесь — «почти», но от этого, откровенно говоря, нелегче. Брожу по кухне, закидывая внутрь болеутоляющее и медовый кипяток, от которого уже нехило так тошнит. Духота и темнота — мои ночные спутники сейчас. Волна негодования вроде бы успешно откатила, по крайней мере, я получил обед и даже ужин. Жена помалкивала за столом, но гнев столь явно все-таки не испускала. Мы покупали сына, устроили ему почти ночные бдения: я разложил маленькое тельце на себе и проводил планерку с пацаном, шепча, выбалтывал секреты бизнеса, давал характеристики друзьям, активно рекламировал Романа, вел умные — так мне тогда казалось — беседы с малышом. Потом к нам подключилась Ася, которая дала добро на кумовство, и даже предложила кое-что свое:
«Пусть крестными будут Юрьевы!»,
и сразу же, смутившись, шепотом добавила:
«Если ты не возражаешь, до-ро-гой?».
«Мелкая ехидна!» — срубить бы голову. Пиздец! Я больше не могу. Расставив руки, упираюсь ладонями в столешницу, напрягаю мышцы, и оторвав ноги от земли, подвисаю, верхней половиной тела балансируя над поблескивающим в лунном свете кухонным столом.
