– Господин Гуревич, я хотела бы весь сбор от следующего концерта передать в помощь детским домам России. Это возможно?
– Анастасия Трофимовна, дорогая, у вас доброе сердце! – воскликнул Гуревич и даже слегка прослезился. – Думаю, этот поступок оценят на Родине. А я в свою очередь помогу распространить билеты на благотворительный концерт среди сотрудников Амторга. Все наши хотели бы услышать ваше бесподобное пение.
Сказано – сделано. На следующем концерте Бартошевской в Мюзик-холле присутствовали сотрудники советского торгового представительства с семьями. Выручку певица передала Гуревичу. Соколовскому эта идея с благотворительным концертом не понравилась, но отговорить жену он не смог.
Через пару дней Ася получила по почте местную газету «Русский голос», в которой была опубликована статья о благородном поступке русской «рабоче-крестьянской певицы» Анастасии Бартошевской, перечислившей сбор от своего концерта в пользу голодающих детей СССР. В тот же вечер, на выходе из ресторана к ней подскочил молодой человек, представившийся журналистом, и спросил, правда ли, что она сочувствует большевикам и перечисляет им свои гонорары. Ася растерялась, ответила:
– Я певица и пою для всех, я вне политики. А деньги передала бедным голодающим детям-сиротам моей несчастной Родины.
Подошел Соколовский, отодвинул с дороги журналиста и быстро увлек жену в поджидающую их машину.
На следующее утро Максим Игнатьевич, как обычно, перед завтраком спустился в холл отеля за свежими газетами. Вернулся в номер он необычайно бледный и расстроенный, бросил на туалетный столик жены свежий номер эмигрантской газеты «Новое русское слово» и сказал каким-то дребезжащим, переходящим на фальцет голосом:
– Анастасия, я прошу… нет, я требую, чтобы ты впредь никаких интервью этим беспардонным журналистам не давала и никаких поступков, не посоветовавшись со мной, не предпринимала!
Асе бросился в глаза набранный жирным шрифтом заголовок «Глупость или измена?». Статья была посвящена злополучному благотворительному концерту. Особое недоумение автора статьи вызвала фраза в «Русском голосе»: «рабоче-крестьянская певица».
Разразившийся в среде русских эмигрантов скандал немедленно сказался на сборах, концерты провинившейся певицы бойкотировали. Впервые Асе пришлось петь перед залами, заполненными едва на треть. Скандал докатился и до Парижа. Генерал Соколовский получил приказ немедленно, под угрозой увольнения, явиться на службу для объяснений. Супруги отбыли из Америки ближайшим пароходом.
К слову сказать, Соколовский был рад возвращению в Париж. Роль мужа знаменитости стала его тяготить. Все-таки он был боевым офицером, и ему хотелось заниматься настоящим мужским делом – военной службой.
Руководитель РОВС, генерал Врангель устроил разнос своему подчиненному, но не уволил, помня прежние заслуги генерала Соколовского. Ася некоторое время не выезжала в свет, не давала концертов, отсиживалась в своем доме в Озуар-ла-Феррьер. Здесь по возвращении их ждал неприятный сюрприз: в их отсутствие протекла крыша, и теперь дом требовал срочного ремонта. Нанятый кровельщик обнаружил пробоины в черепице. Ася недоумевала: откуда они взялись? Ведь при покупке дома крыша была в полной исправности. Как бы то ни было, но ремонт съел львиную долю заработанного в Америке гонорара. А ведь супруги так надеялись выплатить ссуду банку.
Постепенно скандал забылся или почти забылся, и жизнь супругов вошла в прежнюю колею. И опять надо было каждый месяц зарабатывать деньги на выплаты банку. А это становилось все сложнее. Французы устали от моды на все русское, обилие эмигрантов из России вызывало раздражение. Беззаботное, сытое «золотое» десятилетие подходило к концу, во всем чувствовался надвигающийся экономический кризис. Многим стало не до развлечений и удовольствий.
Вернулся из гастрольной поездки по Америке Шаляпин. Ася с мужем навестила друга Федюшу в только что купленном им в Париже доме. Федор Иванович рассказал, что и для него гастроли закончились скандалом: за то, что он пожертвовал крупную сумму денег детям белоэмигрантов, на Родине его лишили звания «народный артист СССР» и запретили въезд в страну, аннулировали советский паспорт.
– Нет, ты только подумай! – гремел Шаляпин возмущенно. – Мало того, что они отобрали все мое имущество, при посадке на пароход конфисковали весь багаж, вплоть до концертных костюмов, выпустили за границу чуть не голым, с одним чемоданом; мне пришлось занимать деньги у импресарио, чтобы пошить концертный фрак! Мало того, что заставили подписать договор, по которому я обязан перечислять часть своих гонораров Советам, так они меня еще и Родины лишили! А я отчизну мою обожаю! Душа тоскует по России…
Федор Иванович сел к роялю и запел «Эй, дубинушка, ухнем!». Ася подошла к роялю, подхватила песню. Они пели одну русскую песню за другой, то дуэтом, то поочередно. И постепенно души их светлели, обиды съеживались. Даже воздух, казалось, наполнился русским духом, запахом сена и лошадок, волжской свежестью, ароматом луговых трав.