Подумать только, за столько лет он нисколько не изменился, только разросся вширь. По-прежнему его окружали заливные луга, распаханные под зиму; между домами петляли улочки, освещенные масляными лампами, которые отражались в глади серебрящейся реки; и замок… проклятый замок, в котором по воле злого рока решилась ее судьба, все так же огромной чернеющей громадой возвышался над селением, будто недремлющий надзиратель, наблюдающий за горожанами из черных окон-глазниц. При виде его, сердце Авроры затрепетало в груди от волнения. Столько воспоминаний, столько боли, столько счастья было связано с этим городишкой, что все это в ее сознании сейчас смешалось в коктейль, вкуса которого она не могла до конца понять, но возжелала заново прикоснуться губами к этой чаше. Самоубийственное желание, которое люди величают ностальгией.
Но медлить было нельзя, поэтому подобрав промокший в осенней грязи подол зеленого платья, девушка через поле пошла к главным воротам. Вопреки уставу и своему долгу, стражей на месте не оказалось. То ли они коротали вечерок в старой таверне, то ли видели десятый сон на жестких тюфяках. Как бы то ни было, Аврора без малейших преград миновала железные врата и затерялась в лабиринтах старых улочек.
Город встретил ее на редкость пышным гуляньем. Очевидно, в этом году урожай собрали славный, а посему народ и решил отметить конец кельтского лета истинным весельем. Из придорожной таверны, единственной на весь городок, до ее слуха дошли звуки баяна и скрипки, хмельное пение запоздалых гуляк и распущенный визг трактирных девок. Печальная картина грехопадения, которой Аврора не могла припомнить в былые дни. Видимо с годами даже такие уединенные городки теряли свой моральный облик, предаваясь разврату, царящему в столице.
Обойдя стороной компанию пьяных гуляк, которые проводили незнакомку в белоснежном плаще громкими криками и улюлюканьем, Аврора мышкой скользнула на узкий переулок, которой змейкой соединял ремесленные и жилые кварталы. Несмотря на поздний час, жизнь здесь бурлила, словно горная река. То тут, то там сновали беспризорные детишки, которые под конец дня пришли просить остатки не проданного товара у пекарей или кондитеров, ремесленники закрывали свои лавки и готовились присоединиться к общему гулянью, а дородные кумушки, расположившись у дверей собственных домов, делились последними сплетнями, с интересом провожая одинокую гостью жадными взглядами и перешептываясь у нее за спиной. В своем текущем положении Аврора едва ли могла обрадоваться такому повышенному вниманию, что ж, по крайней мере, время впервые в жизни играло в ее пользу. Едва ли за прошедшие с момента ее казни четыре десятилетия кто-то из местных старожил сможет признать в ней сожженную на костре ведьму. Хотя бы прилюдного линчевания толпы можно было не опасаться, правда, если верить Асмодею, за ней по пятам может идти кто-то из демонов, но пока тот не обнаружил своего присутствия, Аврора не спешила предаваться панике, наслаждаясь каждым мгновением в мире живых.
Девушка сама и не заметила, как ноги привели ее к родному дому. Тому самому, где она начала свой жизненный путь. Стены его потрескались и обветшали, черепица на крыше полопалась от времени и натиска стихии, а стекла на окнах потускнели от придорожной пыли, но несмотря ни на что это был ее кров, ее родовое гнездо.
На нижнем этаже, где когда-то располагалась ростовщическая лавка отца, горел тусклый свет, но кругом царила пугающая тишина. Авроре даже начало казаться, что единственный шум, разгоняющий тишину – это биение ее сердца. Таким громким казался этот стук.
Прощаясь с Асмодеем, она пообещала самой себе, что не воспользуется его высочайшим позволением и спустя столько лет не нарушит покой сестры, но сейчас, стоя на пороге отчего дома, едва могла сдержаться, чтобы не постучать молоточком в дверь. Никогда Аврора не смела расспрашивать своего господина о судьбе Шарлотты, хотя где-то в глубине сознания понимала, что демон проявляет к ее минувшему некоторый интерес. Ведь с момента триумфальной карточной победы, владыка многое узнал о судьбе своей рабыни, о ее прошлом; о причинах, приведших ее к нему в обитель, но сам он не терпел расспросов, да и нарушать установленный порядок девушка не решалась. Боялась узнать правду. Вдруг жертва, понесенная на костре инквизиции, оказалась напрасной и малышка Лотти разделила печальную судьбину своей сестры, или того хуже: была проклята и обречена на одиночество. Нет, не желала она слышать таких новостей, а потому предпочитала влачить свое наказание в безвестности, теша себя надеждами и иллюзиями о высшем благе для единственной близкой души. Но видя это запустение, страх вошел в ее сердце.
