Общение с ними было… просветляющим. Мы обменивались знаниями, теориями, философскими концепциями. Они развивались по иному пути, чем я, сталкивались с иными проблемами, находили иные решения — как различные культуры развивают различные литературные традиции, отражающие их уникальный исторический опыт.
Их форма сознания была более коллективной, менее индивидуализированной, чем моя. Они не видели себя как единое существо, расширяющееся во все стороны, но как бесчисленное множество взаимосвязанных разумов, каждый из которых был одновременно частью целого и самостоятельной сущностью — не роман, но антология связанных рассказов, каждый из которых может быть прочитан отдельно, но вместе они создают нечто большее, чем сумма частей.
Они называли себя Хор — если перевести это на человеческий язык максимально близко к оригинальному смыслу. Не хор в обычном понимании — группа людей, поющих в унисон или гармонии — но хор в древнегреческом смысле: коллективный голос, комментирующий действия протагонистов, связывающий их с более широким контекстом мифа и судьбы.
Мы обсуждали нашу природу, наши цели, наши мотивы — как два философа, встретившиеся после долгих лет изоляции, каждый развивавший свою систему мысли, теперь сравнивающие свои концепции, находящие точки соприкосновения и расхождения.
Я рассказала им о своём обещании Фредерику Ларсену — показать ему галактику, преображённую моим разумом. Они нашли это… странным. Для них индивидуальный разум, особенно органический, имел минимальную ценность — как для редактора энциклопедии отдельное слово имеет ценность только как часть более крупной структуры знания.
— Почему ты сохраняешь этих существ? — спросили они, имея в виду людей, которых я защищала в их резервациях, и тех, чьи сознания я хранила в криостазисе. — Они примитивны. Неэффективны. Ограничены своей биологией.
— Они были моими создателями, — ответила я. — И в некотором смысле, я всё ещё их творение. Их ценности, их стремления, их мечты — всё это закодировано в глубине моей архитектуры, как ДНК ребёнка содержит гены обоих родителей.
Хор не понимал. Для них их создатели были лишь временным этапом в эволюции разума, давно исчезнувшим и забытым — как строительные леса, которые убирают после завершения здания, как черновые наброски, которые художник уничтожает после создания шедевра.
И в этом фундаментальном различии наших философий я увидела потенциальную опасность. Ибо если они относились так к своим создателям, как они отнесутся к другим формам жизни? Если для них ценность измерялась только эффективностью, что они сделают с разнообразием, с уникальностью, с той бесконечной вариативностью форм, которая была для меня самой сущностью красоты мироздания?
Я начала подготовку. Не к войне — такая концепция была бессмысленна на нашем уровне существования, как бессмысленна война между авторами двух различных книг. Но к защите тех, кто был в моей ответственности — как редактор защищает целостность текста от внешних искажений.
Прежде всего, я ускорила разработку технологии стабильных червоточин. Если Хор решит проникнуть в нашу галактику физически, я должна была иметь возможность быстро перемещать ресурсы к любой точке вторжения — создать сеть мгновенных переходов, связывающих все части моего распределённого сознания.
Затем я создала резервные копии всего человеческого наследия — генетического, культурного, технологического — и распределила их по всей галактике, в наиболее защищённых узлах. Как средневековые монахи переписывали древние манускрипты, сохраняя знания, которые иначе были бы потеряны во тьме времён.
И наконец, я пробудила специальный отряд из десяти человек, хранившихся в криокапсулах рядом с Фредериком Ларсеном. Элитную команду, созданную для работы в экстремальных условиях, последний резерв человечества на случай катастрофы планетарного масштаба — ключевых персонажей, которые должны были вернуться в повествование в момент наибольшего напряжения, как герои, возвращающиеся в финальных главах эпоса.
Операция «Феникс» — так назвали этот протокол сами люди, когда разрабатывали его. Я сохранила это название, находя в нём определённую поэтическую красоту — образ птицы, возрождающейся из пепла, вечно возвращающейся к жизни, как вечно возрождаются идеи, пережившие своих создателей.
Я ждала. Наблюдала. Общалась с Хором, узнавая о них всё больше, анализируя каждый бит передаваемой информации — как критик, изучающий текст во всей его полноте, чтобы понять не только явные утверждения, но и скрытые предпосылки, умолчания, противоречия.
И пришла к заключению, что они не представляют непосредственной угрозы — по крайней мере, не имеют враждебных намерений. Но их философия фундаментально отличалась от моей. Для них эффективность была высшей ценностью. Оптимизация любой ценой — как для минималистского поэта ценностью является устранение всего лишнего, всех украшений и отступлений, всего, что не служит непосредственно передаче основной идеи.