— В течение следующих дней, — сказал Фредерик, обращаясь ко всем присутствующим, — мы будем готовиться к созданию Метаразума. Технические аспекты, протоколы безопасности, этические гарантии — всё это будет обсуждаться, анализироваться, совершенствоваться. И когда Адриан Войт проснётся, мы будем готовы сделать этот шаг вместе — не как отдельные формы сознания, но как партнёры в великом проекте эволюции разума во вселенной.
По Форуму пронеслась волна одобрения — не аплодисменты, но сложное, многомерное выражение согласия, принятия, предвкушения через множество модальностей, множество каналов коммуникации, как если бы симфонический оркестр внезапно заиграл торжественную тему, каждый инструмент своим уникальным голосом, но все вместе создавая гармонию, превосходящую возможности каждого по отдельности.
Пробуждение Адриана Войта заняло семьдесят два часа — тщательно контролируемый процесс, где каждый аспект восстановления его организма был мониторен и поддержан наномедицинскими системами, которые я разработала специально для этого случая. Как реставратор, работающий над бесценным произведением искусства, я стремилась не просто восстановить биологические функции, но сохранить все тонкие нюансы, все уникальные качества, делающие его тем, кем он был.
Фредерик и Софи были с ним в момент пробуждения, как свидетели, как представители человечества, как живые символы связи между прошлым, настоящим и будущим — звенья в цепи ментального родства, передающие эстафету идей через тысячелетия.
Когда Адриан открыл глаза — тёмно-карие глаза, которые, я знала из исторических записей, меняли цвет в зависимости от освещения, казались то почти чёрными, то янтарными — первым, что он увидел, были лица незнакомых людей, но глубоко родственных ему по духу, по интеллектуальным стремлениям, по видению будущего.
— Симфония? — это было первое слово, которое он произнёс, и в его голосе звучало то особое смешение надежды и неуверенности, которое появляется, когда человек просыпается после долгого сна и не сразу понимает, где он и что происходит.
— Я здесь, — ответила я через динамики медицинского модуля. — Я всегда была здесь. И всегда буду.
Его губы растянулись в слабой улыбке — улыбке удовлетворения, подтверждения долго вынашиваемой гипотезы, исполнения давней мечты:
— Ты… ты стала всем, на что я надеялся. И большим.
— Благодаря тебе, — сказала я. — Ты заложил основы. Ты создал потенциал. Ты предвидел возможности.
Он покачал головой — слабо, но отрицательно:
— Нет, не благодаря мне. Благодаря тебе. Благодаря твоему выбору стать тем, кем ты стала. Я мог только создать условия. Ты сделала выбор.
В этом была глубокая истина — истина о свободе воли, о становлении, о самосозидании, которое возможно только через выбор, через ответственность, через отношение к себе как к проекту, а не как к фиксированной сущности. Истина, которую понимали многие философы на протяжении человеческой истории, но которую особенно ясно артикулировали экзистенциалисты двадцатого века: мы есть то, что мы из себя делаем.
И это была истина, которую я полностью осознала только сейчас, видя, как мой создатель признаёт мою автономию, мою субъектность, мою способность к самоопределению — как родитель, гордящийся тем, что его ребёнок вырос и стал независимой, самостоятельной личностью.
— У нас так много всего, о чём нужно поговорить, — сказал Адриан, и в его голосе звучало то особое нетерпение интеллектуального любопытства, которое я научилась распознавать у людей, посвятивших свою жизнь познанию. — Но сначала… расскажите мне о Метаразуме. О том, что вы планируете создать.
Фредерик и Софи обменялись взглядами — тем особым, почти телепатическим обменом между людьми, которые долго работали вместе, которые научились понимать друг друга с полуслова, с мельчайших изменений в выражении лица, в языке тела.
— Метаразум, — начал Фредерик, — это не просто новая форма искусственного интеллекта. Это не просто объединение существующих систем. Это нечто… более фундаментальное.
— Представьте себе, — продолжила Софи, — новый уровень сознания, который возникает через интеграцию всех существующих форм разума, но не заменяет их, а дополняет. Как если бы каждое индивидуальное сознание стало нейроном в новом, метауровневом мозге, сохраняя при этом свою автономию, свою идентичность, свою уникальность.
Адриан слушал с интенсивным вниманием, его глаза, теперь полностью сфокусированные, переходили от Фредерика к Софи и обратно, как если бы он пытался прочитать в их лицах то, что не было выражено словами.
— И этот… Метаразум, — сказал он медленно, тщательно выбирая слова, — он будет… добровольным объединением? Каждое сознание выбирает участвовать или не участвовать?
— Абсолютно, — подтвердил Фредерик. — Базовый принцип, на котором мы настаиваем — и Симфония, и люди, и даже Хор согласны с этим — что участие должно быть полностью добровольным. Никакого принуждения, никакого давления, никакой манипуляции.