По-видимому, вскоре Сулейман все же прислал крымскому хану некоторую помощь (20 тыс. конных и 500 пищалей): "…поберечи нового царя доколе укрепится", как писал в Москву азовский бек Мухаммед [РГАДА, ф. 89, oп. 1, ед. хр. 1, л. 261].
Смерть Мухаммед-Гирея позволила туркам утвердить в Крыму более покладистого хана — Саадет-Гирея. При нем турецкое влияние сильно возросло [Сыроечковский 1940: 59]. "А тому нашему царю счастливой хандикер[130] как бы родной отец. Там у него жил и взросл, и что тамо видел, которой у турского обычай, и у него тот же обычай", — писал один из крымских вельмож, Девлет-Бахты [РГАДА, ф. 123, oп. 1, ед. хр. 6, л. 60об.]. Однако никакого поворота во внешней политике Турции по отношению к Московскому великому княжеству не произошло. Более того, Саадету был, видимо, дан наказ поддерживать дружбу с Москвой. Он сам пытался помирить Москву с Казанью. Имела место и попытка реставрации союза Московского государства и Крыма по образцу договора Ивана III с Менгли-Гиреем. Основой этого соглашения должны были стать два условия: московский заем Крыму в размере 60 000 алтын и осуществление общей враждебной политики по отношению к Польско-Литовскому государству [РГАДА, ф. 123, oп. 1, ед. хр. 6, л. Иоб.].
Едва вступив на престол, Саадет-Гирей пишет великому московскому князю письмо, в котором делится с Василием планами похода на ногаев: "И яз ныне и землю свою и рат[ь] свою в руки взял, на своего недруга на нагаев борзо хочю идти" [РГАДА, ф. 123, oп. 1, ед. хр. 6, л. 8об.].
Саадет-Гирей избегал писать об официальной оценке событий зимы-весны 1523 г. Однако делать это все-таки приходилось. В недатированном письме радным панам Литовского великого княжества новый крымский хан писал: "Брат наш старший Богатыр-Солътан, з великим войском подышодшы и Хазътароканъ воземъши, Ногайский мурзы, холопья и слуги были, ино здрадъ не такъ вчинили: ведъже бесмертное земли нет, Адамовы сыны вси мают умрети. Вамъ лихоты не дилалъ, на правде своей перед Бога пошол, з Божее ласки великого гсдря царя Турецъкого щастем, от Бога надею тую маю, же хочу брата своего и Богатыр-солътана кровь помъститимши. Царя и Богатыр-солътана ни один тамъ не вмер, вси добры здоровы…" (цит. по: [Малиновский 1901: 180, № XXXIX]).
"Речи" посла Саадета Кудодара, привезшего упомянутое выше дясьмо великому князю в Москву, также отражают официальный крымский взгляд на астраханский поход Мухаммед-Гирея. Мухаммед-рирей "здумал: пошли юрта своего достовати Асторокани, да шод, и взял был Асторокан, а царя азстороканского згонил, и люди его, которых он кормил, пожаловал, учинили над ним лихое дело: его и сына его Багатыря убили" [РГАДА, ф. 123, oп. 1, ед. хр. 6, л. 10-10об.].
В этом же письме хан заявлял: "И как салтан Сюлеймен Шаг таков у меня брат есть, так же и астороканской Усейн-царь, то мне брат же. див Казани Саип-Гирей цар[ь], и то мне родной брат, и с ыную[131] сторону — казатцкой[132] цар[ь], то мне брат же, а Агыш княз[ь] мой слуга, д с сю сторону черкасы и Тюмени мои же, а король холоп мой, а воло-хи — и то мои нутники и стадники" [РГАДА, ф. 123, oп. 1, ед. хр. 6, л. 8об.-9].
Саадет-Гирей рисовал явно неправдоподобную картину своих отношений с главными политическими силами, окружавшими Крым. Пытаясь произвести на великого князя впечатление, он преувеличивал собственные значение и силу.
Из письма можно сделать и еще один вывод: астраханским ханом летом 1523 г. продолжал оставаться Хусейн. Видимо, Шейх-Хайдар не правил в Астрахани в 1523 г., как можно было бы подумать, исходя из того что именно он руководил ответным походом на Крым. В том, что в Астрахани правил тогда именно Хусейн, убеждает и наказ И. С. Морозову, посланному в Турцию (отпущен из Москвы 30 марта 1523 г.). На вопрос: "А с Азсторокан[ь]ю как ныне княз[ь] великий?" — Морозову следовало отвечать: "Присылал Усейн цар[ь] азсторокан-ской государю нашему своих послов, чтоб государь наш был с ним в дружбе. И государь наш учинился с ним в дружбе. А и ныне у государя нашего от Усейна царя люди его есть" [РГАДА, ф. 89, oп. 1, ед. хр. 1, л. 242; Дунаев 1916: 49].
В Стамбуле узнали бы об астраханских послах в Москве по рассказам собственного османского посла Скиндера (Искандера). Такая возможность предусматривалась в наказе И. С. Морозову. По московской версии, пьяные люди Скиндера (среди которых, судя по всему, были и янычары из его охраны) покинули отведенное им подворье без приставов. И. С. Морозову следовало говорить в Стамбуле: "И приста-вове государя нашего говорили Скиндерю, чтоб его люди без пристава с подвор[ь]я не ходили. И люди Скиндеревы приставов не слушали и с подвор[ь]я ходили без приставов, и ехали пияни азстороканског[о] посла люди, и Скиндеревы люди, пияни ж, с ними побранили. Да учали их Скиндеревы люди бити, а они противу с ними учали битис[ь].
