Завоевание Казани и Астрахани вызвало крайне негативную реакцию в Крыму, однако реальная реакция Турции на эти события нам неизвестна. Никаких враждебных Русскому государству действий Стамбул не предпринял. Османская империя осталась абсолютно безучастной к судьбе этих государств. Вместе с тем в Крыму, видимо, были склонны винить Стамбул в том, что его позиция не позволила и крымским ханам противопоставить что-то русским завоеваниям. Данных об этом для 50-х годов XVI в. у нас нет, но по крайней мере значительно позже, в XVIII в., настроения, отражающие стремление Крыма к гегемонии среди джучидских государств, существовали. В так называемой Исторической справке последнего крымского хана, Шахин-Гирея, русскому резиденту Константинову, источником для которой послужили какие-то крымские исторические сочинения, не дошедшие до нас, было сказано: "И как заведение и низложение ханов крымских зависимо стало от Порты Оттоманской, то сие принесло великий ущерб татарским делам и умаление их силам, почему в 960 г. царь Василий Иванович Гаджи Тархан городом завладел, а в 970 царь (имя в подлиннике пропущено. — И.З.) казанскую крепость присоединил к российскому государству" [Дубровин 1887: 482]. Несмотря на неверную хронологию и ошибочное имя русского "царя", это сообщение, видимо, отражает реальную позицию ханов по отношению к завоеваниям Москвы и недовольство Крыма турецкой позицией в данном вопросе.
Благодаря умелым действиям московских дипломатов к концу 50-х годов XVI в. значительное число ногаев было привлечено к планам царя по завоеванию Казани и Астрахани. Фактический нейтралитет большинства ногайских мирз при взятии Казани и их действенная помощь в решении "астраханского вопроса" сыграли на руку Москве. Попытки турок обратить ногайских мирз против Московского государства (посольство Чауша Ахмеда) [РГАДА, ф. 127, оп. 4, л. 11-11об., 33, 36, 39-40об., 53 и др.] успеха не имели.
В записках османского адмирала египетского флота Сейди Али Рейса, совершившего беспримерное путешествие по странам Азии с 1554 по 1557 г. [Haji Khalifeh 1831: 72–77; The Travels 1899], содержатся интересные сведения о положении в прикаспийских степях в начале 1557 г., т. е. сразу же после взятия московскими войсками Астрахани. Еще в Хорезме адмирала и его спутников предупредили: "…мангиты даже хуже, чем узбеки, и, когда они видят чужеземцев, они непременно захватывают их для русских", которые поощряли эту практику [The Travels 1899: 80]. В Шаме (между Хорезмом и Волгой) путешественники встретили нескольких мусульман, возвращавшихся после хаджа. По их словам, все пути в степи были перекрыты, "Астрахань взята русскими, Ахмед чауш сражался с ними", а турецкий ага был взят в плен мирзой Арсланом. Сейди Али вынужден был повернуть [The Travels 1899: 81].
Таким образом, ногаи в это время придерживались прорусской ориентации. По данным документов из "Реестров важных дел", в 1559 г. ногаи принимают активное участие в осаде Азака и военных операциях в Приазовье [launch 1993: 41, № 79]. Среди ногаев были и настроенные протурецки, на рубеже 1550-1560-х годов бежавшие в Бессарабию, в Буджак [Трепавлов 1998: 135]. Ногайская аристократия еще очень долго выбирала между Москвой и Стамбулом [List 1964: 450]. Однако судьба большей части улуса Джучи уже была Предопределена: нейтралитет Османской империи в решении внутри-джкучидских проблем позволил Московскому государству выиграть спор с Крымом и захватить к середине 50-х годов XVI в. значительную территорию бывшей Золотой Орды.
В Европе завоевание Астрахани прошло практически незамеченным, да по-другому и не могло быть: о существовании Астраханского Хннства там было попросту неизвестно. Европейские умы питались старыми сказками о Великом хане, или императоре Татарии, который Правит где-то чуть ли не на границе с Китаем и к тому же, может быть, христианин. В 1554 г., например, Доменико Тревизан писал в своей реляции об Османской империи о главе, или императоре, Татарии, которого зовут Gran Cane di Tartaria и который правит страной, простирающейся севернее Каспийского моря, частью граничащей с провинцией Кафы [Trevisano 1842: 135]. Да и в Московском государстве взятие Астрахани не вызвало почти никакого отклика, как будто после московского триумфа 2 октября 1552 г. это было уже делом вполне заурядным [Huttenbach 1988: 65].
