– Иногда я неслышно захожу в комнаты Мадурера и, остановившись на расстоянии, наблюдаю, как вы ходите вдоль этих белых стен и, водя в воздухе руками, примеряете к ним образы, возникающие тут же у вас в воображении. Я не подхожу ближе. Но думаю, что в такие моменты, подойди я хоть на расстояние одного шага, вы и тогда не обратили бы на меня внимания. Может быть, погружённый, как и ты, в радостную работу воображения, сын мой на время и вовсе забывает об отце. Не сочти, что это меня огорчает – наоборот! Никогда ещё я не видел Мадурера таким оживлённым и радостным. Он всегда был мечтательным и увлекающимся ребёнком, но теперь ему словно сопутствует какое-то эхо, и радость, которая исходит от мальчика, непонятным мне образом возвращается к нему и делает его счастливым… Так, не прячась, но оставаясь невидимым, я слежу за вашей игрой и вникаю в её правила, восхищаясь твоей осторожностью и мудрым любопытством.
Гануан замолчал и налил гостю свежего чаю. Они пили молча и глядя друг другу в глаза – как делают жители тех мест, когда хотят выразить уважение и показать, что полностью доверяют друг другу.
– Но я ещё не всё сказал, друг мой, – серьёзно продолжал бурбан, ставя перед собой драгоценную чашку. – Я хорошо вижу, что твоя игра не маленькая и может занять гораздо больше времени, чем ты или я могли бы предположить. Я хочу, чтобы ты продолжал, но одна мысль не даёт мне покоя: что если Сакумата в его городе ждёт другая работа или он связан другими обещаниями? Наверняка есть люди, которые любят его и ждут его возвращения и к которым стремится его сердце, – вот что я думаю, Сакумат, и эта мысль гнетёт меня днём и ночью… Ты знаешь, друг, как важно для меня то, что ты делаешь. Ведь это намного ценнее подарка, о котором я думал… но если какая-то из перечисленных мной причин или все они вместе могут заставить тебя поспешить с работой или прервать её прежде, чем она будет закончена, то, как ни грустно, я попрошу тебя не начинать её вовсе и покинуть мой дом теперь же. Я сумею найти подходящий предлог, и лучше пусть мой сын разочаруется в самом начале, ведь в его возрасте разочарование не живёт дольше нескольких дней. Разумеется, в этом случае ты всё равно получишь вознаграждение как за год работы…
Но если возможно, чтобы ты продолжил начатую работу и уделил ей столько времени, сколько она потребует, то я со смирением и любовью прошу тебя остаться. Если у тебя есть семья или дорогие тебе люди, я пошлю за ними и приму у себя в доме на всё время, какое будет нужно, как принял бы семью моего брата. Если пожелаешь, я предоставлю вам прохладный дом возле рощи, где вы будете окружены роскошью и заботой. Я приставлю к вам пятерых мужчин из моей прислуги и трёх служанок, которые станут готовить еду и заниматься хозяйством. Вы сможете выбрать себе любых лошадей, и они останутся вашими навсегда. В конце работы ты получишь вознаграждение, которое сделает тебя богатым.
Сакумат ответил не сразу – плавным и уже привычным движением погладил бороду, целиком покрывавшую теперь его щеки и подбородок. В первые дни во дворце это был отрывистый и неуверенный жест, неизменно сопровождавший и предварявший его слова.
– Я и сам вижу, Гануан, что игра предстоит большая, – сказал художник. – Чтобы закончить её, я должен буду уподобиться немому великану, ещё более усердному, чем тот, что выходил из лампы Аладдина. И всё же, мой господин, эта игра захватила и меня: я оказался у её начала, как жаждущий путник у прохладного, сыплющего брызги ручья. Дома я не оставил ни жены, ни родственников, а друзья в моём отсутствие помнят обо мне и знают, что я тоже помню о них. Что до богатства, которое ты обещаешь, я скажу тебе, что у художника только один рот, чтобы оценить вкус пищи, и только одно чрево, требующее насыщения. Кто подолгу смотрит на деревья, на землю и на сияющее непостоянство неба, тот не нуждается в ином изобилии. Но одна просьба, господин, у меня всё же есть.
– Я слушаю тебя, – сказал бурбан, слегка наклонившись вперёд.
– Видишь ли, я понял, что предоставленная тобой великолепная комната мне ни к чему. Сказать по правде, я в ней почти не бываю, поскольку все дни проходят в непрестанном общении с твоим сыном. К тому же вид, который открывается мне из окна, сам по себе прекрасный, отвлекает и ослабляет моё воображение, занятое тем, чтобы создавать вместе с Мадурером картину мира. Потому прошу, если только у тебя не найдётся возражений, чтобы мне постелили ковёр в комнатах Мадурера. Тогда я смогу быть с ним всё время, как того требует крепкая дружба, слышать его слова при пробуждении, знать его сны, что так скоро ускользают и забываются, не пропущу и последних слов перед сном, в которых соединяются опыт дня и безмятежность ночи.
Гануан улыбнулся и трижды кивнул в знак согласия.