Всего комнат Мадурера, уединённых и почти недоступных, было три, и они мало отличались одна от другой. Через высокие бойницы, затянутые белоснежной марлей, проникал ровный свет, заполнявший все комнаты подобием молочной взвеси. С остальной частью дворца покои Мадурера были связаны единственным входом в виде арки. Перед ним располагались три ширмы, образующие тройной заслон для воздуха с улицы. Дверные проёмы, соединявшие комнаты, теперь тоже лишились своего обрамления по приказу Гануана.
Общее пространство комнат было так велико, что Мадурер, обегая их по периметру, мог насчитать почти сто одинаковых шагов.
Постель мальчика находилась в середине первой комнаты. Как и остальные, комната представляла собой светлое пространство, почти пустое, если не считать нескольких предметов мебели, сделанной из драгоценного дерева. На некотором расстоянии от постели Мадурера стоял шкаф из слоновой кости, до отказа заполненный книгами и играми. За ним-то и был постлан ковёр Мадурера. Днём, сидя на шелковых подушках, друзья обдумывали здесь свои планы или играли.
В эту же комнату три раза в день приходил Гануан – поиграть и поговорить с сыном. И два раза в день они втроём, отец с сыном и Сакумат, обедали за низким столиком, который слуги приносили уже накрытым во вторую комнату.
– Откуда будем начинать, Мадурер? – спросил однажды утром художник.
– А мы правда уже готовы, Сакумат? – уточнил мальчик.
– Видишь, сколько кистей? И краски у нас есть какие хочешь. Твой отец распорядился доставить сюда самые драгоценные масла и цветные порошки, которые купцы везут из Персии на верблюдах.
– Я не то хотел сказать, Сакумат. Я спрашиваю… хорошо ли мы представляем себе, что́ будем писать.
– Кое-что мы уже представили, Мадурер.
– Да, конечно. Но нам нельзя ошибиться.
– Ты думаешь? Почему нельзя?
– Потому что, если мы ошибёмся и картина получится неправильной, она останется такой навсегда.
Сакумат остановил его движением руки и сказал:
– Нет, Мадурер, мы можем и ошибаться. Главное, чтобы глаза у нас были открыты и чтобы мы замечали ошибки. Силуэт перекрывает силуэт, и краска ложится поверх краски. А теперь если мы не начнём, то не сможем создать ничего правильного, равно как и неправильного.
– Да, – сказал мальчик. – Ты прав.
– Так значит, откуда начнём? С какой стены?
– С этой. Нет… с той! Или… Видишь, Сакумат, я уже сейчас ошибаюсь, а мы ведь ещё даже не начали.
– Ты не ошибаешься, Мадурер. Ты решаешь. Это всегда трудно – но это необходимо.
– Начнём с этой стены, – сказал мальчик через какое-то время. – Отсюда, справа от двери.
– Хорошо. И что будем писать?
Последовала новая пауза. Мадурер облизывал губы и глубоко дышал. Глаза его были широко раскрыты. Сакумат положил руки перед собой на подушку.
– Мы говорили о разных местах, помнишь? – сказал он.
– Да, помню. Но подожди немного, пожалуйста. Выбирать действительно очень трудно.
– Мы не спешим, Мадурер. Совсем не спешим, ты знаешь.
– Начнём с гор. Помнишь, мы говорили о цветущем луге и пастухе Муткуле? Напишем гору, где живёт Муткул.
– Только одну эту гору, Мадурер?
– Нет, конечно! И горы вокруг. Но не все… а только несколько.
Сакумат без дальнейших расспросов принялся за работу. Наметил углем очертания долины, набросал вокруг острые вершины гор. Подштриховал места, покрытые лесом, и возделанные поля на дне долины. Прорисовал каменные домики и улочку, что поднималась в гору, теряясь временами среди каменистых уступов…
Мадурер за его спиной смотрел как зачарованный. Он то и дело поворачивал голову и переходил с места на место, следя за быстрым движением угля по стене. Потом, успокоившись, садился на подушки и смотрел, слегка прикрыв глаза, радуясь тому, как растёт и расширяется пространство под рукой Сакумата.
– А это что, Сакумат?
– Может быть, обломок скалы. Или хижина. Хочешь, это будет хижина?
– А это может быть хижиной?
– Конечно. До большого поля совсем близко… это может быть хижиной крестьянина.
– И всё-таки, Сакумат, скажи, это действительно хижина? Ты хотел сделать хижину? Это похоже на обломок скалы.
– Это только набросок, Мадурер. Здесь нет ещё ничего законченного. Это могло бы быть камнем. Но может быть и хижиной крестьянина.
Лёгкими касаниями художник добавил несколько штрихов, и рисунок превратился в хижину.
– Это хижина друга Муткула! – с восторгом воскликнул Мадурер.
– Как его зовут? – спросил Сакумат, не поворачиваясь. – Я не помню, чтобы у Муткула был друг.
– Правильно, в рассказе его не было! Но у Муткула ведь мог быть друг-крестьянин, правда?
– Конечно. Человек он общительный, хотя иногда ему достаточно коз и собаки, чтобы чувствовать себя счастливым.
– Тогда пусть его зовут Инсубат.
– Да, это хижина Инсубата. А много было коз у Инсубата?
– Нет, потому что он не пастух, а просто крестьянин. Ещё у него был бык, который тянул ему плуг, и старый ослик с лохматой мордочкой.
Сакумат быстро набрасывал.
– Вот так. Это небольшой загон для быка и осла, – пояснил он. – Видишь, здесь, за хижиной.
Мадурер снова поднялся и с волнением разглядывал стену.
– А где мы поместим хижину Муткула?