– Ленка, – недовольно заговорила она, – вонища стоит, когда дверь отмоешь? Здрассти вам… Кого черт без спроса принес?
Катя вытерла лицо ладонью.
– Это я, Марфа Ильинична.
– Только тебя нам сейчас не хватало, – поморщилась мать Елены. – Чего приперлась? Ступай мимо! Ленке дверь отчистить надо.
– Сегодня же двадцать восьмое января! – ахнула Катя. – Она опять за старое взялась?
Марфа сплюнула на землю и ушла в дом.
– Так и не переставала никогда, – шмыгнула носом Елена. – Тридцать лет прошло, а дура каждый январь одно и то же устраивает. Надо нам было уехать, как Винкины и Палкины. Да мама не захотела. Всю жизнь мне эта дурацкая история поломала. Но я же вообще ни при чем!
Екатерина вынула телефон.
– Лена, ступайте с Иваном Павловичем в дом, я полицию вызову.
– Дяде Филе «Скорая» нужна, – возразила Горкина.
Я взял ее под руку.
– Екатерина оговорилась, конечно, она собралась звонить врачам. Давайте в тепло переместимся, а то я продрог в тонкой обуви, не приспособленной для прогулок по морозу.
– Дядя Фил там околеет, – занервничала Горская, – сейчас одеяло ему принесу и подушку.
– Отличная идея, – одобрил я, – давайте плед. Только сами оставайтесь в доме, я укрою дедушку.
– Сейчас приедет начальник полиции Евгений Протасов, – сказала Катя, подходя к нам, – обещал быть через десять минут.
Домой я вернулся около двух часов ночи, испытывая огромное желание принять горячий душ, выпить стопку коньяку, съесть что-нибудь мясное и лечь в кровать с книгой об археологических раскопках в Египте. Давно так не уставал!
Я открыл дверь, вошел в холл и застыл. На вешалке висело много верхней одежды, из столовой слышались голоса. В полном недоумении я двинулся туда и был встречен аплодисментами.
– Вава пришел! – закричала Николетта, у нее на голове сидела корона из золотой бумаги.
– Котик мой! – взвизгнула Кока. – Как ты вырос!
– И постарел, – икнула Люка.
– Отста… от… ста… ста… отстаньте от мальчика, гидры имп… импер… имериализма, – с трудом выговорила Зюка. – Пристали к ребенку! Иди к тете, Ванечка… Ну да, ты уже совсем не молод. А вы что, состаренных детей никогда не видели? Жабы!
– За жабу ответишь! – взвизгнула Кока и швырнула в подружку яблоко.
Фрукт угодил Зюке прямехонько в лоб, она молча свалилась со стула. Я живо наклонился над поверженной дамой. Та, распространяя резкий запах спиртного, уже храпела аки сапожник, перебравший спотыкача на Пасху. Я выпрямился и сделал шаг в сторону.
– Вау! – взвизгнула маменька. – Давно мечтала ей в рыло засандалить, ты меня опередила.
Когда Николетта вымолвила сию фразу, я как раз собирался опуститься на стул и чуть было не сел мимо. «В рыло засандалить»? Знаю, конечно, что госпожа Адилье живет на свете немало лет, побывала в разных переделках, владеет всем многообразием лексики великого и могучего русского языка. Но до сих пор маменька никогда не произносила бранных и жаргонных слов, потому что свято уверена: они удел простонародья, к которому она ни малейшего отношения не имеет. И вдруг «в рыло засандалить»?
– Девочки, не ссорьтесь, – попросил Фред, сидевший во главе стола. – Боря, сунь Зюке под голову подушку, да плед на нее кинь, а то еще простудится.
– Вава! Ты зачем пришел? – заголосила матушка.
Хороший вопрос, если учесть, что компания расположилась у меня дома.
– У нас праздник, – продолжала Николетта, – а ты своим видом его, как всегда, портишь. Ступай отсюда!
Я молча поманил Бориса, который стоял в кухонной зоне, мы вместе пошли в мой кабинет.
– Что происходит? – спросил я, усаживаясь на диван.
Помощник развел руками:
– Сам не знаю.
– Зачем вы в мое отсутствие впустили в дом посторонних людей? – продолжал я.
– Не открывал им дверь! – воскликнул секретарь.
– Сомнительно, что дамы, чей совокупный возраст почти тысяча лет, смогли влезть по веревке в окно, – не выдержал я.
Борис прижал руки к груди.
– Когда вы уехали, я накормил завтраком Фреда с Алевтиной, и они ушли. Потом прибрал в квартире, взял Демьянку и повез ее к ветеринару. Около шести вернулся, открыл дверь, а тут… дым коромыслом. Ума не приложу, как они сюда попали. Фред варит жженку, присутствующие ее поглощают в немереном количестве.
– Надо их выставить, – разозлился я.
– Я пытался, но ведь не уходят, – пригорюнился Борис. – Не звать же полицию!
– «Таганка! Все ночи, полные огня! – запел в гостиной приятный баритон. – Таганка! Зачем сгубила ты меня!»
– «Я твой бессменный арестант…»[5] – подхватили женские голоса.
Не веря своим ушам, я поспешил назад к непрошеным гостям. Честная компания сидела за столом. Люка, Кока, Мака, Муся, Пуся, Куся и Николетта самозабвенно завывали: «Пропали юность и талант в твоих стенах! Таганка, Таганка, тюрьма центральная…»
Фред начал всхлипывать, дамы тоже пустили слезу, теперь солировала одна Николетта.
– «Опять по пятницам пойдут свидания и слезы горькия…»
Лежащая на полу Зюка неожиданно села, икнула и заорала:
– «И слезы горькия моей родни…»
– «Таганка-а-а, тюрьма центральная», – дуэтом вывели маменька и ее заклятая подруженция.
Зюка издала крайне неприличный звук, снова рухнула на паркет и захрапела.
