Переживания прошедшего дня ошеломили его, но ныне не осталось в нем ни следа печали, ибо памятуя о своем падении в Линьон, полагая, как и ранее, что он умер, видя себя в слепящем свете, не мог Селадон рассудить иначе, как что Амур вознес его на Небо в награду за верность. Более всего утвердило его в сем мнении то, что, когда взгляд его стал острее, он увидал вокруг себя лишь золотые украшения да ярких красок картины, коими убрана была вся комната; еще слабый взор его не смог признать в них творений человеческих рук. По одну сторону приметил он Сатурна, опершегося на клинок, длинноволосого, с морщинистым лбом, гноящимися глазами, горбатым носом и отвратительным кровавым ртом, набитым плотью одного из его детей, коего держал он наполовину съеденным в левой руке; сквозь прогрызенную зубами рану в боку можно было видеть, как трепещут легкие и дрожит сердце. Зрелище воистину полное жестокости: ребенок склонил голову на плечи, вытянул вперед руки и развел ноги, все залитые кровью, вытекающей из раны, нанесенной ему стариком, белоснежная борода коего во многих местах была закапана кровью, льющейся с куска, каковой он пытался проглотить. Его нервные и грязные руки и ноги, худые изможденные ляжки были во многих местах покрыты волосами. Под ногами у него громоздились большие обломки костей, из коих одни были выбелены временем, другие начали сохнуть, третьи же, не очищенные от полусъеденной кожи и плоти, как видно только что были брошены туда. Вокруг него видны были лишь разбитые скипетры, сломанные короны, разрушенные дворцы, и все это в таком виде, что едва оставалось легкое сходство с тем, что некогда было. Поодаль можно было увидеть Корибантов с цимбалами и гобоями, прячущих маленького Юпитера в пещере от ненасытного отца. Затем, довольно близко от этого изображения можно было заметить Юпитера взрослым, с гневным лицом, но степенным и исполненным величия, с благосклонным, но грозным взглядом, с короной на голове и скипетром в левой руке; сей скипетр опирал он на бедро, где еще заметен был след от раны, полученной им некогда, в ту пору, когда по недосмотру Нимфы Семелы, дабы спасти маленького Бахуса, вынужден был он открыть убежище и отнести его туда до конца срока. В другой руке держал он остро изломанную молнию, столь хорошо переданную в движении, что, казалось, она уже взлетает в небо. Ноги божества упирались в Землю, а подле него располагался громадный орел, держащий в своем крючковатом клюве молнию и протягивающий ее, поднявши голову, к самому колену Юпитера. На спине птицы сидел малыш Ганимед, одетый на манер жителей Иды, упитанный, пухленький, белый, с золотистыми вьющимися волосами, и одной рукой лаская птицу, другой пытался достать молнию Юпитера, а тот лишь рассеянно локтем отталкивал его слабую ручонку. Немного сбоку виднелись кубок и черпак, коими сей маленький виночерпий наливал нектар для хозяина; нарисованы они были до того живо, что, поскольку докучливый малыш, пытаясь достать рукой Юпитера, дотронулся до них ногой, то казалось, будто они вот-вот упадут, а Ганимед намеренно повернул голову, дабы увидеть, что случилось. С каждой стороны у ног Бога видны были бочки: справа — для добра, слева — для зла, а вокруг — мольбы, молитвы, жертвы, различным образом представленные. Так, жертвы обозначались через смешение дыма и огня, а мольбы и моления — в виде летящих Идей, чуть обозначенных, но так, чтобы глаз их различал.
Было бы непомерно долго вести речь о каждой из этих картин особо: комната была кругом обвешана ими.
[…]
