Следующая их встреча произошла снова в Харвелле 26 января. К Фуксу, казалось, вновь вернулось прежнее самообладание, он рассказал Скардону новые подробности – в основном о встречах с другими агентами в Лондоне, Бостоне, Нью-Йорке и Санта-Фе. В прошедшие дни он встречался с Арнольдом, которому пожаловался, что Скардон, видимо, недостаточно высоко оценил значение и важность рассматриваемого дела. Фукса в особенности беспокоит предстоящая конференция с американцами, на которой должны быть решены вопросы открытой публикации по атомной бомбе. Понимал ли Скардон, что Фукс обязательно должен принять в ней участие? Если его на конференции не будет, это бросится всем в глаза и может вызвать подозрение, что скажется отрицательно на репутации Харвелла. Понимает ли это Скардон? Арнольд успокоил Фукса и предложил самому переговорить на эту тему со Скардоном.
26 января уже сам Фукс настаивал на том, чтобы ускорить расследование дела и прояснить его положение.
Скардон предложил ему варианты дальнейших действий: либо он сам собственноручно напишет обо всем, либо продиктует свое признание секретарше, а то и ему, Скардону. Фукс предпочел третий вариант, и они договорились встретиться на следующий день в военном министерстве. (Муха уже попала в паутину, но пока еще не сообразила, что ее там удерживает.) Между мужчинами установилось полное доверие и взаимопонимание: они называли друг друга по именам, уважительно относились друг к другу, а Фукс еще и полагал, что они играют свои роли в судьбе, которая величавее их обоих. Когда драма закончится, они смогут расстаться и возвратиться каждый к своей жизни.
Возможность закончить восемь лет молчания и ведения двойной жизни, когда нельзя было никому довериться, должна принести Фуксу, как он считал, громадное облегчение. Возможность объединить эти две жизни в одну и открыть свою душу человеку, который его понимал, – великое дело. Самое главное – быть понятым. Как только Скардон уехал, Фукс отправился к Арнольду и с готовностью ответил на все его вопросы по характеру информации, которую он передал русским.
На следующий день, как и было обусловлено, Фукс отправился в Лондон. Скардон встретил его на Педдингтонском вокзале, и они вместе поехали в военное министерство в Уайтхолл. Уединившись в одной из комнат, Скардон сделал Фуксу необходимое предупреждение и попросил подтвердить готовность дать показания. Фукс ответил:
– Конечно. Я все отлично понимаю. Можно приступать.
И Скардон стал записывать то, что он говорил:
«Я – заместитель начальника института по исследованию атомной энергии в Харвелле по науке. Родился 29 декабря 1911 года в Рюссельсхайме. Отец мой являлся священнослужителем, и у меня было счастливое детство. Хочу подчеркнуть, что отец делал всегда только то, что считал необходимым и правильным, говоря нам, что мы должны идти каждый своей дорогой, если даже при этом столкнемся с трудностями. Ему самому пришлось много бороться, так как он поступал по велению своей совести, не будучи согласным с постулатами существующих конфессий. Он стал, например, первым священнослужителем, вступившим в социал-демократическую партию…»
И далее в том же духе. Подойдя к концу, Клаус Фукс впервые сказал несколько слов в порядке раскаяния:
«Я знаю, что вернуть прошлое нельзя, и считаю необходимым попытаться исправить свою ошибку и хоть как-то восстановить нанесенный ущерб. Главное же, хочу заверить, что Харвелл при этом нисколько не пострадает. Что же касается друзей, то я постараюсь спасти то хорошее, что было в наших отношениях. Мысль эта выходит сейчас на первый план, и мне даже трудно сосредоточиться на чем-то другом.
Тем не менее мне также ясно, что я должен подробно изложить весь тот объем информации, которую я передал, и помочь, насколько это позволит мне моя совесть, другим людям, занимающимся еще тем, что ранее делал я, прекратить такую деятельность. Никто из тех, кого я знаю поименно, не помогал мне в сборе информации, переданной русским. Речь идет о людях, которых я знаю только внешне, которым я доверял свою жизнь, как и они мне – свою, и я не знаю, смогу ли я сделать что-то такое, что может их выдать. Они не имеют никакого отношения к атомному проекту, являясь лишь связующим звеном между мной и советским правительством.
Первоначально мной овладела мысль предупредить русских, что их союзники ведут работу по созданию атомной бомбы. На первых порах я сконцентрировал свое внимание исключительно на результатах собственной работы, но впоследствии, особенно в Лос-Аламосе, я совершил то, что считаю самым тяжким своим деянием, – я передал сведения о принципе создания плутониевой бомбы.
Будучи уже в Харвелле, я стал задумываться об информации, которую продолжал передавать, начав ее отсеивать. Мне трудно сейчас сказать, когда и как конкретно это происходило, поскольку представляло собой длительный процесс, связанный с борьбой, происходившей во мне самом. Последнее свое сообщение я передал в феврале или марте 1949 года.
