— Вы не смотрите, а слухайте, — наставлял есаул казаков, — атаман голос подаст.
Атаман Заметайлов засел с десятью удальцами в камышах в приверхе острова. Еще днем ему донесли, что протокой Быстренькой пройдет разъездная команда на шести лодках. На лодках сто пятьдесят солдат и три офицера. И вот в самом узком месте протоки, на обливном острове, устроена засада. Атаман загадал: если осилит солдат, значит, долгой будет жизнь, а не осилит — так и сложить ему здесь голову, на этих камышовых берегах. Заметайлову все больше и больше тоска сжимала сердце. Особенно когда узнал о гибели лоцмана и старика Тишки. Большие надежды на них возлагал. Думал смутить горожан к новому пожару, раздуть еще не угасшие после великого смятения угли. Да, видно, раздувать их надо умеючи или зная, где есть сух-горяч хворост для нужного дела. Пугачев знал… Или, может, ему помогало самозваное имя. Дворяне клянут Пугачева, а народ втайне молится за него. Не верит даже в смерть его. Считает, что врут господа, государь Петр Федорович схоронился в лесах, а вместо него поймали и предали казни какого-то простого мужика — Пугача.
Заметайлов смутно понимал, что бороться за волю надо по-другому… Но как?..
Оттого на душе атамана была серая наволочь и мутная зга. Не радовало даже, что с ним давно хочет свидеться атаман другой лихой ватаги — Петр Кулага, бывший солдат первого Астраханского батальона.
Это даже пугало. Ведь сидели они с ним в одном остроге, и наверняка Кулага узнает его. Пока же никто не ведает прошлого Заметайлова. И это к лучшему. Последние дни часто видел во сне сына. Будто стоит он на лесах и вместе с иноками расписывает стену в монастырской церкви. Из-под кисти сына удивительно быстро появлялось житие человека с темным ликом и вдохновенными огненными глазами. Вот он проповедует в Назианзе, вот обличает ариан в Константинополе. А вот среди желтых скал, в окружении зверей… Заметайлов хорошо знал этого святого — то был Григорий Богослов. Он и сам наречен Григорием — это его покровитель. Помнил, что не раз говорил купец-старообрядец о жертвенном подвиге Григория во имя бога: ходил он по раскаленной земле босиком, носил рваную одежду, спал на голой земле и никогда не разжигал огня, чтобы согреть свое тело.
Просыпался атаман встревоженный. Видеть во сне церковь — к терпению. А ведь все виденное во сне было и наяву — не раз навещал в монастыре сына, где он постигал тайны иконописания.
И вновь хотелось быстрее увидеть жену и сына. Как они там, в ненавистной вотчине сенатора?
Скрип уключин заставил насторожиться. На протоке стало заметно светлее. Да и разве сунутся солдаты в ночную темь. А вот и мерные всплески весел. Приглушенные голоса:
— Греби быстрее! Держи правее!..
Еще минута — и остроносая лодка влетела в узкий проток. За ней — вторая, третья…
Заметайлов пригнулся и хрипло каркнул. То был условленный знак. Есаул этот знак понял, и на ухвостье острова сквозь камыши просунулось жерло пушки. Едва первая лодка поравнялась с кривой ветлой, хлопнул пушечный выстрел. От смоленого борта отлетели доски.
Страшный крик прорезал тишину. И тут же загрохали ружья и пистоли. Некоторые солдаты стали бросаться в воду.
— Не трусь, ребята! — загремел офицер. — Поворачивай назад!
Но развернуться в узкой протоке было нелегко. А тут подоспел на лодках сам атаман. Казаки налетели с посвистом, криком, визгом. Офицеры пытались сдержать их натиск, бросились к берегу, но на отмель выскочил лишь один, двое упали, сраженные пулями.
— Ко мне! Сюда, братцы! — кричал офицер, размахивая шпагой. Его окружили с десяток мокрых солдат, других течение сносило вниз, и они, махая руками, старались добраться до камышового берега. Многие тонули. Солдаты на косе дали жидкий залп.
Заметайлов, держа в левой руке пистоль, а в правой — саблю, попер на офицера. Вдруг левая рука его онемела, и пистоль выпал. Правой рукой он стал наносить разящие удары. Шпага офицера, будто вязальная спица, мелькнула в воздухе…
И сразу все стихло. Лишь офицер лежал на песке, задрав кверху бритый подбородок.
— Все ли живы? — спросил атаман подбежавшего есаула.
— Кажись, все, пане атаман, только трое наших сильно поранены. Да и у вас с руки руда течет.
— Пустое, — отмахнулся Заметайлов. — Узнай, нет ли в захваченных лодках провианта.
— Немного, а будет. В камышах отсидимся. Батька лысого найдут… И рушниц у нас прибавилось, и пушчонки две гарных досталось.
— Не резон отсиживаться. Будем подниматься вверх.
— Куда же, батько?
— Тронемся к реке Черепахе, где селение Началово.
Ночью пришла гроза. Омытые дождем деревья и травы сверкали всеми оттенками зеленого — от нежно-изумрудного до аспидного. Цветы клумб казались самоцветами в зеленой оправе. Густая тутовая аллея уводила к озеру. Сад Бекетова славился на всю губернию. В конце сада у забора рос терновник. Несмотря на колючки, Васятка любил забираться сюда. Сколько интересного было в этих зарослях!
