Тишка, любопытства ради, пробрался сквозь жаркие тела в самую церковь. В ней было темно и нестерпимо душно. Над всеми обычными, спокойными запахами храма, над благоуханием ладана и воска царил отвратительный, страшный запах тления.
Доносился надтреснутый, будто из глубокого колодца голос псаломщика.
Горели свечи, как в сумерках, бросали на лица красноватые отсветы, и будто не живые люди столпились у гроба, а каменные маски неведомых истуканов. И будто неживой голос вещал:
— Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему…
Не помнил Тишка, как вывалился из церкви, отдышался еле, притиснутый к каменному барьеру.
Частый колокольный перезвон заунывно плеснул на кремлевскую площадь. В дверях Крестовой церкви показались хоругвеносцы[17]. Позади них шел дьякон, неся на вытянутых руках блюдо, на котором покоились омофор[18] и митра[19], усыпанная самоцветами. По бокам его шли два псаломщика с жезлом и подсвечниками. За ними показались четыре дьякона, которые несли крышку гроба, обитую черным бархатом. Затем на руках высшего священства заколыхался гроб с телом Мефодия. На груди умершего под лучами солнца заискрилось Евангелие в дорогом окладе. Лик был покрыт пеленой.
Вокруг зашушукались:
— Владыку-то, говорят, совсем не признать. Кожа вся запузырилась, и борода вся повылезла…
— Батюшки, за что же господь так наказует, ведь святой жизни был человек, кротости и смирения образец…
— Кротости? Да я сам видел, как он священников нагайкой стегал, когда привезли их в Астрахань скованных, за то, что в молитвах поминали о здравии не императрицу Екатерину, а самозванца.
— Что и говорить… Его же келейники от него плакали, посохом учил… Да еще слушок идет, что и мостки-то они с умыслом плохо положили.
— Господи, спаси и помилуй нас, грешных…
Сбоку засипел бородатый купец:
— Экие блудоязычники. А того не вразумите, что сам господь призвал преосвященного Мефодия в лоно свое и, любя пастыря, еще на земле уготовил венец мученический…
Тишка знал о преосвященном другое. Мефодий тяготился астраханской жарой. В душные, летние дни сидел в саду под пологом почти нагишом. Туда ему приносили щербету[20], холодного квасу, мороженой земляники с сахаром. Иногда у полога выстраивался хор певчих с регентом[21], которые по приказу Мефодия исполняли псалмы и священные гимны. Слух у владыки был тончайший. Если кто не к месту повысил октаву или пускал петуха, того ждала жестокая порка и покаяние. Один из архиерейских певчих, будучи брошен в подвал, сбежал и несколько месяцев был в ватажке Тишки. Тогда и порассказал он о многих беззакониях на подворье владыки.
Еще больше зачастили колокола, толпа пришла в движение, и тут рядом увидел Тишка войлочный колпак, лихо надвинутый на левое ухо. Не веря в удачу, протиснулся еще ближе и узнал Рыбакова, его курносый облупившийся нос, острый взгляд, устремленный на похоронный кортеж.
Они обрадованно поздоровались и стали выбираться из гущи любопытных, не дождавшись конца погребения.
— Куда теперь мы? — спросил Тишка.
— К Спасителю пойдем, как условились. Надежное место.
— Да я уж был там. Кабак закрыт.
— Ничего, для нас место найдется.
Вскоре оказались они перед кабаком, вошли в замшелую неприметную калиточку сбоку и очутились во дворе, заросшем лопухами. У деревянных сараев громоздились пустые бочки. Из задней двери кабака наносило жареной рыбой и луком. Туда и юркнул расторопный Рыбаков. Вскоре он вернулся, неся запотелый жбан пива, поставил его на траву.
Тишка, вспомнив, спросил:
— Отчего вывеску-то на кабаке переменили? Я было и не признал.
— Да ведь, сказывают, офицер-то намалеванный с рожи будто на обер-коменданта Левина смахивал. Тот и велел убрать… Охолонись малость, ну и жара… Непременно дождь будет. Еще эти похороны не вовремя… Можно было бы человека одного встретить… Федьку Багра… Нужный человек…
— Я здесь, спасибо, не забывают меня люди добрые. — Над лопухами поднялась взлохмаченная голова.
— Вот это да, — протянул удивленно лоцман, — легок на помине.
Федька Багор порывисто поднялся. Высокий и сутулый, он и взаправду напоминал багор — такой же крепкий и зацепистый. Ветер ерошил его темно-русые спутанные кудри. Черные, еще не проспавшиеся хмельные глаза лукаво улыбались.
Подойдя, он босой ногой примял траву и уселся, будто в царственное ложе. Затем вынул из кармана две вяленые воблы.
— Вот нам и трапеза. Ты, Игнат, разливай, в горле давно, как в степном ильмене, все пересохло.
Лоцман разлил пиво и посмотрел на Федора.
— Вот человек от атамана объявился… Помнишь, я тебе говорил…
— Ну, хватим, ребята, чтоб бог удачи послал.
Багор выпил, вытер усы и с достоинством проговорил:
— На меня, ребята, положитесь без сумнения. Я всех бурлаков здесь знаю. И с степняками дело имел. Друг у меня есть, едисанский татарин. Вот голова! Из-под себя кобылу украдет. Сколько лошадей мы с ним поотгоняли…
