Тишка вылез наружу и долго не мог понять, где он. Лил дождь, кругом непроглядный мрак. Ноги путались в арбузных плетях. Огород Багра был недалеко от городской стены. Угадал крытую черепицей высокую крышу таможни. Повернул в сторону Решетчатых ворот, которые вели в Земляной город. На ночь деревянные решетчатые створки ворот замыкались на засов, около них всегда находился караульный — отставной солдат. В непогоду он укрывался в будке. Как и рассчитывал Тишка, солдат похрапывал, выставив вперед ствол ружья. Караульный не слышал, как легонько стукнул засов и в ворота скользнула серая тень. За стенами Белого города у рогатки Тишку окликнул часовой, но он уже юркнул за угол торговой бани. По заливистому лаю собак определил Безродную слободу. Знал: спасенье только там. Астраханские слободы давали гостеприимный приют всякого рода беглым, всякому вольному, прохожему и гулящему люду, гонимому суровым законом и тяжкой судьбой.
Истинным раем для беглых была Безродная слобода, грязным и черным, земляным раем. Вот он, страшный земляной город, утопающий в грязи. Деревянные дома в слободе были наперечет и стояли в глубине дворов, огороженные глухими заборами. На улицах жались друг к другу курные избы и землянки, крытые дранью и камышом.
Тишка хотел свернуть в первый же переулок, как вдруг странный звук заставил его остановиться. Ему показалось, что заверещала какая-то ночная птица. Он прислушался. Вновь, перебивая шум дождя, раздался тоскливый, протяжный писк. Тишка понял: ребенок. Но где он плачет? Старик сделал несколько шагов к церкви. Плач стал явственней. Неужели подкидыш? Сердце Тишки тоскливо сжалось. Такой дождь. Захлебнется малютка. Он начал быстро шарить руками по паперти. Наконец руки наткнулись на мокрый комочек тряпья. Комочек шевелился. Старик поднял его и прижал к груди. Никогда за свою долгую жизнь он не держал на руках младенца. Тихие упругие толчки и судорожные всхлипывания, казалось, были началом и концом в этом кромешном мраке.
Тишка почти бегом бросился к сторожке. Он знал: она должна быть тут, при церкви. Чутьем отыскал крыльцо. Забарабанил в дверь ногой. За дверью испуганно зашаркали чоботы. Дверца скрипнула — на пороге показался приземистый старичок со свечой. Свободной рукой он застегивал серый камлотовый подрясник. Лицо его было отекшим, с большой лысиной, едва прикрытой прядями седых волос. Утлая косичка перетянута полинялой ленточкой.
— Впусти, отче, вот младенец тут лежал, — срывающимся голосом стал объяснять Тишка.
— На паперти? — понимающе кивнул священник. — Каждый месяц кладут. Ну, входи, раб божий, сюда клади греховную ношу…
Священник выдвинул на середину комнаты широкую скамью.
— А не упадет он, батюшка? — тревожно спросил Тишка.
— Да што ты, старче, сколько их уложено было, — проговорил, тряхнув косичкой, священник. — Дите-то мужского пола. Сейчас водицы согреем, обмоем, а уж позже именем нарекем. Тебя как звать, старче?
— Тишкой, — глухо отозвался старик, суетливо помогая священнику растоплять печь.
В дверь постучали.
— Отче, отвори дверь служивым, дождь обождать. На огонек заглянули…
Священник пошел открывать дверь, а Тишка подкладывал в печь дрова. Когда по полу загромыхали солдатские башмаки, Тишка поднял голову. Офицер оглядывался вокруг, потирая мокрые руки. Это был поручик Климов. На его носу дрожали капли дождя. Быстрые птичьи глаза его удивленно оглядывали скамью и шевелящиеся на ней лохмотья. Солдаты толпились сзади, кряхтя и покашливая. Без команды офицера они не решались сесть. Поручик перекинул взгляд на человека, стоящего у печи, и лицо его стало бледным и мертвым. Тишка показался ему призраком, воскресшим из огня. Отблески пламени трепетали на его куцей бороденке и спутанных седых волосах. Глаза, будто угли, тлели под кустистыми бровями, как остатки только что отгудевшего пожара.
Поручик, задыхаясь от страха, шагнул назад и опрокинул скамью. Ребенок покатился по полу, надрываясь криком. Тишка выпрямился, вынул из-за пояса короткий туркменский нож и тихо пошел на офицера. Немея от ужаса, Климов выдернул из кобуры пистоль и выстрелил в косматую широкую грудь почти в упор. Тишка упал головой вперед, грудью на опрокинутую скамью. Несколько мгновений он видел перед собой тупой офицерский штиблет, слышал все удаляющийся всхлип ребенка. Мелькнула мысль: «Мальчонку бы не задавили» — и тут же угасла, втянутая в бесконечность непроницаемой тьмы.
Ночь была тихая, безлунная. Даже с вечера трудно было разглядеть близкий, подернутый туманом берег. Тотчас за отмелью начиналась таинственная пустота. То там, то здесь зарождались и вновь пропадали какие-то странные отрывистые звуки. Мерещился парус. Плеск рыбы, шелест ночных птиц невольно заставляли поспешно хвататься за ружья. Вот впереди замаячило черное пятно. Один из казаков поднял ружье, но есаул, стоящий у корявой ветлы, шепнул:
— Опусти рушницу, друже. То не вороги…
— Что ж это?
— А не видишь?
Кудлатая коряга, сорвавшись с песчаного бугра, как живое чудище, плыла посреди протоки.
