— Я, — ответил Кайя, который не мог забыть годы, проведенные в Париже в обществе Жореса, — много раз объяснял, что это умеренное участие государства в управлении хозяйством. Этатизм развивался в Европе как социализм и либерализм, но эта система не может сравниться ни с какой другой. В Европе, особенно в Германии, есть государственный социализм, где, как и у нас, государство контролирует экономический сектор. Нам хотелось иметь подобную систему. И мне не совсем понятно, — недовольно заметил он, — зачем вы снова заетяли этот разговор?
Хамди не ответил.
Кемаль, на чью поддержку он рассчитывал, молчал, и он не хотел обострять ситуацию дальше.
— Вы так и не ответили, — через несколько километров пути нарушил долгое молчание Кемаль, — зачем?
Хамди понял, что наступил его час.
Он уже хорошо знал президента и понимал, что заинтересовал его.
Иначе он бы не задал ему вопрос.
— Только к тому, господин президент, — уверенно ответил Хамди, — что после всего нами увиденного и услышанного у меня возникли сильные сомнения в том, позволит ли этот «умеренный этатизм» устранить недостатки, которые вызывают столько критики…
— Это все слова, — перебил его Кайя, — красивые, но слова! А нам хотелось бы услышать конкретные предложения!
— Вот и я говорю, — неожиданно согласился с министром Хамди, — что от слов надо переходить к делу. И если вы хотите знать мое мнение, то я считаю, что в таких сложных условиях нам необходимо обратиться к новой экномической системе и взять на себя новые обязанности…
— Что вы имеете в виду? — спросил заинтересованный разговором Кемаль.
— Я считаю, — все так же уверенно продолжал Хамди, — что те меры по развитию экономики, которые были приняты на измирском конгрессе в 1923 году и которыми мы руководствались до сих пор, в условиях мирового кризиса неэффективны. И под «новыми обязанностями» я имею в виду необходимость принятия чрезвычайных мер государственного вмешательства, первоначально непредусмотренных политикой умеренного этатизма.
Кемаль понимающе покачал головой.
Непомерная тяжесть налогов, не всегда благовидное и профессиональное поведение госслужащих, проблемы сельского хозяйства и появление откровенных аферистов в партийных рядах, — все это вызывало и его беспокойство.
И он давно уже думал над тем, о чем сейчас говорил Хамди.
Ведь впервые применил термин «этатизм» премьер И. Инёню.
Во время обсуждения в октябре 1930 года представленной Инёню правительственной программы заместитель министра экономики М. Шереф сказал:
— Понятие национальной экономики означает не замену частного предпринимательства государственным, а их сотрудничество, о том, что вмешательство имеет задачей поощрять, укреплять частную инициативу. В экономике существуют определенные доминирующие позиции. Никогда правительство не позволит частной инициативе свободно и бесконтрольно занимать эти позиции. Государство всегда и полностью будет владеть ими, благодаря этому сможет обеспечиваться поддержка и частной деятельности. Если важнейшие позиции в зкономике отдать в анархическое распоряжение либерализма, то за один год будут растрачены результаты десятилетних усилий…
— Я, — продолжал Хамди, — предалгаю учредить механизм строгого и детального государственного контроля над внешнеэкономическими связями, создать реальные возможности накопления валюты внутри страны и монополизации её государством…
— Иными словами, — спросил Кемаль, — сменить умеренную политику на более жесткую и «закрыть» нашу экономику?
— Да, господин президент, — ответил Хамди, — я предалагю, по вашему меткому выражению, ее «закрыть до лучших времен…»
Словно забыв о Хамди, Кемаль задумчиво смотрел на пролетавшие за окном пейзажи.
В купе установилась почтительная тишина.
Кемаль задумчиво курил.
Как это ни печально, но все его либеральные начинания потерпели крах.
Так было в политике, так было и в экономике.
Кемаль вздохнул.
Не время…
— Как вы считаете, — к всеобщему удивлению, вдруг спросил Кемаль, — знает ли наш народ программу Народной партии?
Ему никто не ответил.
Да и что отвечать?
Народ жил своей жизнью, а, если называть вещи своими именами, боролся за выживание, и его мало интересовали положения какой-то там программы, будь они трижды правильными.
Поскольку между этими положениями и реальной жизнью зияла непроходимая пропасть.
— Я хочу, — продолжал Кемаль, — чтобы Народная партия явилась выразителем идей новой Турции, а не совокупностью принципов и проектов. Поэтому я хочу вместе с вами найти принципы, которые могли бы стать фундаментом программы…
Конечно, «вместе с вами» было чересчур, поскольку Кемаль уже нашел эти принципы.
— Прежде всего, — снова заговорил Кемаль, — это республиканский образ мыслей, национализм и этатизм, жесткий, — с улыбкой взглянул он Хамди, этатизм…
И по той уверенности и легкости, с какой Кемаль излагал свои принципы, все присутствующим стало ясно, что их президент и сейчас был на шаг впереди их всех.
Так экономический кризис и специфическая атмосфера тридцатых годов заставили Кемаля отступить от либерального пути не только в политике, но и в экономике.
