Атлант расправил плечи полностью

Им приходилось видеться украдкой, как преступникам, которым нельзя появляться вместе. Они не могли встречаться в своих офисах или домах, только в многолюдной анонимности большого города, в его номере отеля «Уэйн Фолкленд». Если бы об их встрече, на которой они договорились о выделении Данаггеру четырех тысяч тонн риарден-металла, стало известно, им обоим грозило по десятимиллионному штрафу и по десятилетнему сроку тюремного заключения.

За обедом они не обсуждали ни законы, ни мотивы, по которым они решились на рискованную операцию. Они просто обсуждали дела.

Ясно и сухо, как всегда выступал на конференциях, Данаггер объяснил, что половина его обычной квоты уйдет на укрепление штреков, которые иначе обрушатся, и на реконструкцию шахт обанкротившейся компании «Конфедерейтед Коул», купленной им три недели назад.

– Превосходная собственность, но в ужасающем состоянии. В прошлом месяце на шахте произошел кошмарный несчастный случай, обрушение и взрыв, четверо погибли.

Монотонно, словно зачитывал скучную, безликую статистическую сводку, он добавил:

– Газетчики вопят, что уголь сейчас приобрел ключевое значение в стране. Еще они шумят о том, что производители угля наживаются на нехватке нефти. Одна банда в Вашингтоне распространяет сплетни, что я слишком быстро развиваюсь, и пришло время положить этому конец, потому как я становлюсь монопольным производителем. Другая банда в Вашингтоне возражает, что я, мол, развиваюсь недостаточно быстро, и необходимо заставить правительство отобрать у меня шахты, потому как я жаден до прибыли и не желаю удовлетворять потребность общества в топливе. При существующем уровне прибыли «Конфедерейтед Коул» вернет мне деньги, затраченные на ее приобретение, через сорок семь лет. Детей у меня нет. Я купил компанию, потому что не могу оставить без угля одного своего клиента – «Таггерт Трансконтинентал». Я постоянно думаю о том, что может случиться, если железные дороги встанут, – он умолк, но после паузы продолжил: – Не знаю, почему это меня заботит, но это так. Люди в Вашингтоне, кажется, не имеют ясного представления, к чему это приведет. А я имею.

– Я дам металл, – сказал Риарден. – Когда тебе понадобится вторая часть, дай мне знать. Ее ты тоже получишь.

В конце обеда Данаггер произнес тем же ровным, бесстрастным тоном человека, точно знающего, что означают его слова:

– Если кто-нибудь из твоих или моих работников узнает об этом и попытается меня шантажировать, я заплачу ему без возражений. Но я не стану платить, если у него есть друзья в Вашингтоне. Если это всплывет на поверхность, я сяду в тюрьму.

– Тогда мы оба сядем, – закончил за него Риарден.

Стоя в одиночестве в своем полутемном номере, Риарден заметил, что перспектива сесть в тюрьму оставила его совершенно равнодушным. Он вспомнил время, когда четырнадцатилетним подростком, шатаясь от недоедания, он не украл яблоко с ближайшего лотка. Сегодня опасность оказаться в тюрьме значила для него не больше, чем опасность попасть под грузовик: не более чем несчастный случай, не имеющий никакой моральной значимости.

Он думал о том, что его заставляют скрывать, словно преступную тайну, единственную деловую операцию, которая доставила ему удовольствие за целый год работы – и что он скрывал, как преступную тайну, его ночи с Дагни – единственные часы, которые поддерживали в нем жизнь. Он чувствовал, что между этими двумя тайнами имеется некая связь, существенная связь, и ему еще предстояло открыть ее для себя. Он не мог осмыслить эту взаимосвязь, не мог подобрать ей подходящего названия, но чувствовал, что в день, когда он обнаружит ее, он ответит на все вопросы своей жизни.

Прислонившись спиной к стене, откинув голову, закрыв глаза, он думал о Дагни и чувствовал, что никакие иные вопросы его больше не волнуют. Он думал, что должен увидеть ее сегодня вечером, почти с ненавистью, потому что завтрашнее утро и расставание с ней казались такими близкими. Он размышлял, надо ли оставаться в городе до завтра или следует уехать сейчас, не повидав Дагни, чтобы ждать, чтобы всегда знать, что тот момент, когда он обнимет ее и посмотрит ей в лицо, еще впереди. «Ты сходишь с ума», – подумал он, но знал, что, даже если она будет рядом с ним до скончания дней, ему и тогда будет ее не хватать. Он знал, что увидит ее сегодня, но мысль об обратном доставляла еще больше удовольствия, эта пытка подчеркивала его уверенность в будущем. Он подумал, что не станет гасить свет в ее гостиной, и будет любоваться полоской света, протянувшейся от ее талии до колена, простой линией, обрисовывающей стройное худое тело в полутьме, потом повернет ее к свету, чтобы посмотреть на ее лицо. Увидит, как оно откинется назад, не сопротивляясь, уронив волну волос на его руку – глаза закрыты, на лице – предвкушения сладостной боли, рот приоткрыт в ожидании его губ.

Он стоял у стены, ожидая, когда события дня сотрутся из памяти, чтобы освободиться от них, чтобы поверить – вся оставшаяся часть вечера принадлежит ему.