Атлант расправил плечи полностью

Она не двигалась, уставившись в одну точку, изо всех сил пытаясь остановить закружившийся вокруг нее кабинет. И это говорит Кен Данаггер, никогда не имевший близкого друга, никогда не женившийся, никогда не посещавший ни театр, ни кино, никогда не позволявший ни одному человеку дерзнуть отнять у него время на вопрос, не касающийся бизнеса.

– Мистер Данаггер, я пришла сюда поговорить с вами о жизненно важном деле, касающемся будущего вашего и моего бизнеса. Я пришла поговорить о предъявленном вам обвинении.

– Ах об этом! Не волнуйтесь. Это не имеет значения. Я намереваюсь отойти от дел.

Ошеломленная, она не чувствовала ничего, кроме тупого любопытства: не это ли испытывает человек, услышавший смертный приговор, которого так боялся, но не верил в его возможность.

Она резко повернулась в сторону только что захлопнувшейся двери.

Тихо, губами, искривившимися от ненависти, она спросила:

– Кто это был?

Данаггер рассмеялся.

– Если вы так догадливы, то должны сообразить, что на этот вопрос я не отвечу.

– Господи, Кен Данаггер! – простонала она, окончательно поняв, что между ними уже вырос барьер безнадежности, молчания, вопросов без ответа, и только тонкая нить ненависти удержала ее от срыва. – О боже!

– Вы не правы, деточка, – ласково сказал он. – Я понимаю, что вы чувствуете, но вы не правы, – и добавил более официальным тоном, вспомнив вдруг о манерах, словно пытаясь обрести равновесие, балансируя между двумя противоположными реальностями: – Мне очень жаль, мисс Таггерт, что вы вошли так быстро.

– Я вошла слишком поздно, – простонала она. – Я пришла, чтобы помешать ему. Я знала, что это должно произойти.

– Почему?

– Я была уверена, что следующим он заберет вас, кем бы он ни был.

– Вы знали? Забавно. Я и то не знал.

– Я хотела предостеречь вас, вооружить вас против него.

Кен улыбнулся:

– Даю вам слово, мисс Таггерт, вам не нужно мучить себя упреками из-за опоздания: вы же сами сказали, это должно было произойти.

Дагни чувствовала, как с каждой утекающей минутой он все больше отдаляется от нее и очень скоро окажется так далеко, что она уже не сможет до него дотянуться; между ними оставался последний тоненький мостик, и следовало поторопиться.

Подавшись вперед, Дагни сказала очень спокойно, вложив все чувства в давшуюся ей невероятным усилием воли невозмутимость:

– Помните, что вы думали и чувствовали три года назад? Помните, что для вас значили ваши шахты? Помните «Таггерт Трансконтинентал» или «Риарден Стил»? Ради всего этого, ответьте мне, помогите мне понять!

– Я отвечу, что смогу.

– Вы решили отойти от дел? Оставить бизнес?

– Да.

– Он для вас теперь ничего не значит?

– Он значит для меня даже больше, чем прежде.

– И все же вы отказываетесь от него?

– Да.

– Почему?

– На этот вопрос я не отвечу.

– Вы не мыслили себя без своей работы, уважали труд, презирали любые проявления несобранности, пассивности и бездеятельности, а теперь отрекаетесь от жизни, которую так любили?

– Нет. Просто я понял, наконец, как сильно ее люблю.

– Но вы хотите жить без цели, без работы?

– Что заставляет вас так думать?

– Вы решили заняться угледобычей в другом месте?

– Нет, я буду занят не угледобычей.

– Тогда чем вы займетесь?

– Пока не решил.

– Куда вы направляетесь?

– Я не отвечу.

Она взяла минутную паузу, чтобы собраться с силами и сказать себе: не давай воли чувствам, не показывай ему своих эмоций, не позволяй им затуманить и оборвать последнюю соединяющую вас нить. Потом тем же бесстрастным голосом продолжила:

– Понимаете ли вы, что ваш уход от дел означает для Хэнка Риардена, для меня, для всех, кого вы оставите?

– Да. Сейчас я понимаю это даже лучше, чем вы.

– И это для вас ничего не значит?

– Это значит для меня больше, чем вы можете понять.

– Тогда почему вы дезертируете?

– Вы не поверите мне, поэтому я не стану объяснять, что отнюдь не дезертирую.

– Нам будет страшно трудно, и вы равнодушны к тому, что увидите, как нас порвут на части мародеры?

– Не будьте в этом так уверены.

– В чем? В вашем безразличии или в нашем уничтожении?

– И в том и в другом.

– Но вы знаете… то есть знали об этом еще сегодня утром, что это смертельная битва, и что именно мы: вы, я и Риарден, – противостоим мародерам.

– Если я скажу, что знаю это, а вы нет, то вы решите, будто я не понимаю, что говорю. Поэтому толкуйте мой ответ, как хотите.

– Вы не раскроете мне его смысл?

– Нет. Вы все поймете сами.

– Вы хотите отдать мир мародерам. Мы не хотим.

– Не будьте так уверены в том, что сказали.

Она в отчаянии замолчала. Странной казалась та простая манера, что появилась в его поведении. Он говорил совершенно естественно, и в тумане вопросов, оставшихся без ответа, и в трагической таинственности происходящего он создавал впечатление человека, для которого секретов больше не существует, и ничего недоговоренного попросту не осталось.

Но, глядя на Кена, она заметила первую трещинку в его благостной безмятежности: он явно боролся с какой-то своей мыслью и, поколебавшись, с усилием сказал:

– Кстати о Хэнке Риардене… Не могли бы вы оказать мне услугу?