– Состав формируется для братьев Смэзерс. Год назад они купили фруктовое ранчо в Аризоне у человека, который обанкротился после принятия Закона справедливой доли. Этот человек владел ранчо тридцать лет. Братья Смэзерс до прошлого года выпускали доски для игры в вещевую лотерею. Ранчо они купили, получив заем в Вашингтоне по проекту помощи районам массовой безработицы, таким как Аризона. У этих братьев есть в Вашингтоне друзья.
– И что?
– Дагни, это знают все. Знают, как нарушались в последние три недели расписания поездов, и почему одни районы и грузоотправители получают транспорт, а другие нет. Но говорить, что мы это знаем, нам не положено. Нам надлежит делать вид, что любое решение принимается ради общего блага и что общее благо нью-йоркцев требует доставки громадного количества грейпфрутов, – чуть помолчав, Эдди добавил: – Координатор – единственный арбитр общего блага и единственная власть над распределением локомотивов и подвижного состава на всех железных дорогах страны.
Наступила минута молчания.
– Понятно, – сказала Дагни. И, чуть погодя, спросила:
– Что с уинстонским туннелем?
– Работы прекращены. Три недели назад. Поезда не откопаны. Техника вышла из строя.
– Что с восстановлением старой ветки, огибающей туннель?
– Дело отложено в долгий ящик.
– Так у нас нет никакого трансконтинентального движения?
Эдди странно посмотрел на нее.
– Есть, – ответил он с ожесточением.
– Через окружной путь «Канзас Вестерн»?
– Нет.
– Эдди, что тут произошло за последний месяц?
Он улыбнулся так, словно признавался в чем-то постыдном:
– В последний месяц мы делали деньги.
Дагни увидела, как открылась дверь и вошел Джеймс Таггерт в сопровождении мистера Мейгса.
– Эдди, – спросила она, – хочешь присутствовать на этом совещании? Или предпочтешь уйти?
– Нет, хочу присутствовать.
Лицо Джеймса походило на скомканный лист бумаги, хотя морщин на его дряблой коже не прибавилось.
– Дагни, нужно многое обсудить, произошла масса важных перемен, – резко заговорил он еще издали. – О, я рад, что ты вернулась, рад, что ты жива, – вспомнив, раздраженно добавил он. – Так вот, есть несколько неотложных…
– Пошли в мой кабинет, – предложила она.
Кабинет ее походил на исторический памятник, восстановленный и оберегаемый Эдди Уиллерсом. На стенах висели ее карта, календарь, портрет Ната Таггерта, и не оставалось никаких следов эры Клифтона Лоси.
– Насколько понимаю, я все еще вице-президент этой железной дороги? – спросила она, усаживаясь за свой стол.
– Да, – ответил Таггерт торопливо, с обидой, чуть ли не с вызовом. – Конечно. И не забывай – ты не бросала своего дела, ты все еще… Так ведь?
– Нет, я не бросала своего дела.
– Теперь самый неотложный вопрос – сообщить об этом прессе, сообщить, что ты снова на работе, где была и… кстати, где?
– Эдди, – обратилась Дагни к Уиллерсу, – будь добр, подготовь необходимое сообщение и отправь журналистам. Когда я летела над Скалистыми горами к туннелю Таггерта, у самолета отказал двигатель. Я сбилась с курса, ища место для вынужденной посадки, и разбилась в безлюдном горном районе… Вайоминга. Меня нашли старый овчар с женой и отнесли в свой дом в лесу, в пятидесяти милях от ближайшего населенного пункта. Я серьезно пострадала и лежала без сознания почти две недели. У пожилых фермеров не было ни телефона, ни радио, никаких транспортных средств, кроме старого грузовика, который сломался, когда они попытались его завести. Мне пришлось оставаться там, пока я не начала ходить. Я прошла пятьдесят миль до предгорий, потом добралась на попутках до одной из железнодорожных станций в Небраске.
– Ясно, – сказал Таггерт. – Что ж, замечательно. Так вот, когда будешь давать интервью…
– Я не собираюсь давать никаких интервью.
– Что? Но мне звонили весь день! Они ждут! Это необходимо! – вид у него был панический. – Совершенно необходимо!
– Кто звонил весь день?
– Вашингтонцы и… и другие… они ждут твоего заявления.
Дагни указала на записи Уиллерса:
– Вот мое заявление.
– Но этого мало! Ты должна сказать, что не бросала своего дела.
– Это ясно само собой, разве не так? Я вернулась.
– Ты должна что-нибудь сказать об этом.
– Например?
– Что-нибудь личное.
– Кому?
– Стране. Люди тревожились о тебе. Ты должна их успокоить.
– Эта история успокоит их, если кто-то обо мне беспокоился.
– Я не то имел в виду!
– А что?
– Я… – Джеймс умолк и отвел взгляд. – Я…
Он сидел, подыскивая слова и похрустывая суставами пальцев.
Джим совсем измучился, подумала она, у него появились нервозная раздражительность, резкий голос, вид сделался паническим; на смену осторожной вкрадчивости пришли грубые вспышки бессильной злобы.
– Я имел в виду…
Он подыскивает слова, подумала Дагни, чтобы выразить свою мысль не прямо, а дать мне понять то, что ему хочется скрыть.
– я имел в виду, что общественность…
– Я знаю, что ты имел в виду, – сказала она. – Нет, Джим. Я не стану успокаивать общественность относительно положения дел в нашей отрасли.
– Раз ты…
– Общественности лучше оставаться настолько неуспокоенной, насколько у нее хватает ума. А теперь перейдем к делу.
– Я…
– К делу, Джим.
