Атлант расправил плечи полностью

– С каких пор ты обратился к абстрактной философии? Ты – всего-навсего бизнесмен, ты не способен разбираться в принципиальных вопросах, оставь это специалистам, которые веками…

– Оставь, Филипп. Что это за трюк?

– Трюк?

– Откуда у тебя это неожиданное стремление?

– Ну, в такое время…

– В какое?

– В общем, каждый должен иметь какие-то средства к существованию… и не быть отверженным… Когда дела так ненадежны, человеку нужно иметь какую-то гарантию… какую-то опору… в такое время, случись что с тобой, у меня не будет…

– Какой случайности со мной ты ожидаешь?

– Нет! Нет! – этот крик был странно, непонятно искренним. – я не ожидаю никакой случайности… а ты?

– Что может со мной случиться?

– Откуда мне знать?.. Но у меня нет ничего, кроме помощи от тебя… а ты в любое время можешь передумать.

– Могу.

– И у меня нет на тебя никакого влияния.

– Почему тебе потребовалось столько лет, чтобы понять это и забеспокоиться? Почему теперь?

– Потому что… потому что ты изменился. Раньше… раньше у тебя было чувство долга и моральной ответственности, но… ты его утрачиваешь. Утрачиваешь, ведь так?

Риарден стоял, молча разглядывая брата; у Филиппа была своеобразная манера переходить к вопросам, как будто его слова были случайными, но вопросы, слишком небрежные, чуть назойливые, были ключом к достижению цели.

– В общем, я хочу снять бремя с твоих плеч, если я для тебя – бремя! – неожиданно резко заговорил Филипп. – Дай мне работу, и твоя совесть больше не будет тревожиться из-за меня!

– Она не тревожится.

– Вот это я и имею в виду. Тебе все равно. Все равно, что случится с нами, так ведь?

– С кем?

– Ну, как… с матерью и со мной… и вообще с человечеством. Но я не собираюсь взывать к твоим лучшим чувствам. Я знаю, что ты готов отвернуться от меня в любое время, поэтому…

– Филипп, ты лжешь. Тебя беспокоит не это. Иначе ты попросил бы денег, но не работу, не…

– Нет! Я хочу получить работу! – крик был немедленным, почти безумным. – Не пытайся откупиться деньгами! Я хочу получить работу!

– Возьми себя в руки, ничтожество. Ты соображаешь, что говоришь?

Филипп выпалил в бессильной ненависти:

– Ты не вправе говорить так со мной!

– А ты вправе?

– Я только…

– Откупиться от тебя? С какой стати – вместо того, чтобы послать тебя к черту, как давным-давно следовало?

– Ну, в конце концов, я твой брат!

– И что из этого должно следовать?

– Человек должен питать к брату какие-то чувства.

– Ты их питаешь?

Филипп раздраженно надул губы и не ответил. Он ждал – Риарден предоставлял ему эту возможность. Филипп промямлил:

– Ты должен… по крайней мере… как-то считаться с моими чувствами… но не считаешься.

– А ты – с моими?

– С твоими? С твоими чувствами? – в голосе Филиппа звучала не злоба, а нечто худшее: то было искреннее, негодующее удивление. – У тебя нет никаких чувств! Ты ничего не чувствуешь. Ты никогда не страдал!

У Риардена создалось впечатление, будто все прожитые годы ударили в лицо посредством чувств и зрения: это было точное ощущение того, о чем он мечтал в первом поезде на «Линии Джона Голта»; в то же время он видел белёсые, водянистые глаза Филиппа, в которых отражалась высшая степень человеческой деградации – неоспоримое страдание и оскорбительная наглость скелета по отношению к живому, требующему, чтобы его страдание считалось высшей ценностью. «Ты никогда не страдал», – обвиняюще говорили ему эти глаза, а Риарден в это время мысленно перенесся в ту ночь в своем кабинете, когда у него отняли рудники, видел ту минуту, когда подписывал дарственную на риарден-металл, проведенные в самолете дни того месяца, когда искал тело Дагни. «Ты никогда не страдал», – говорили ему глаза с самодовольным презрением, а он вспоминал чувство гордой сдержанности, которое помогало ему выстоять в те минуты, когда он отказывался поддаться страданию, чувство, в котором переплелись любовь, верность, знание того, что радость – это цель жизни, и радость нужно не найти, а достичь, и позволить видению радости утонуть в болоте страдания – акт измены. «Ты никогда не страдал, – говорил мертвенный взгляд, – ты никогда ничего не чувствовал, потому что чувствовать – значит только страдать, никакой радости не существует, есть только страдание и отсутствие страдания, только страдание и нуль, когда ничего не чувствуешь, а я страдаю, корчусь от страдания – в этом моя чистота, моя добродетель, а ты не корчишься, не жалуешься. Ты должен избавить меня от страдания, изрезать свое бесчувственное тело, чтобы наложить заплаты на мое, свою холодную душу, чтобы избавить мою от чувства, и мы достигнем высшего идеала, торжества над жизнью, нуля!» Риарден видел природу тех, кто веками не отшатывался от проповедников уничтожения, видел природу врагов, с которыми сражался всю жизнь.

– Филипп, – сказал Риарден, – убирайся отсюда. – Голос его напоминал луч солнца в морге, это был простой, сухой, обыденный голос бизнесмена, звук жизнеспособности, обращенный к врагу, которого нельзя удостоить ни гневом, ни даже ужасом. – И больше не пытайся пройти на завод, я распоряжусь, чтобы тебя гнали от всех ворот, если появишься.